Ригрета пожевала губу..

– Ну тогда тебе надо к его родне, – сказала Чамэ.

– Я не могу. У нас нет бумаг. У меня нет даже этого вашего документа об имени. Ребёнка отберут.

Наступило тяжёлое, гнетущее молчание.

– Ты называла его мужем, – напомнила с укором Чамэ.

– Мы заключили союз по моим обычаям.

– Но ты же...

– Я знаю, – сказала Аяна, вцепляясь обеими руками в столешницу грубого грязного стола, на котором ожидал темноты незажжённый светильник. – Теперь знаю. Мне сказали в дороге, что здесь это не считается.

– Ты можешь поехать с нами. В сентябре мы будем, скорее всего, ещё тут, – сказал Айол. – У кира Суро.

– А потом, до декабря? Он вернётся в декабре. Я не выдержу столько в дороге с Кимо. Но у меня нет работы тут. Я не потяну оплату постоялого двора, еды и прочего. Деньги заканчиваются всегда слишком быстро.

Руки дрожали. Она наклонилась и подняла веточку купресы с пола, села за стол и долго разглядывала её. Потом вынула нож и несколько раз провела по коре, как она делала дома, перед тем, как убрать для аромата в полотняный шкафчик или сундук.

Купреса пахла так, что накатившая сразу же тоска по дому казалась просто невыносимой. Молчание было гнетущим. Аяна отрешённо смотрела на купресу, потом встала и нагнулась к коробу кемандже, открыла защёлку и сунула туда надрезанную веточку.

Она шла к Конде больше двух лет. И еще треть этого срока ей надо продержаться в ожидании его. Снова. Терзаясь от неизвестности насчёт судьбы Лойки.

На ноже остались небольшие коричневые частички коры. Она стряхнула их пальцем. Верделл. Злость поднималась в ней. Болван. Зачем он ввязался в эту переправку ачте? Неужели нельзя было найти что-то более... законное?

Она сжала челюсти так, что у неё заболели зубы, и с такой же силой сжала нож в руке. Потом замахнулась.

– Хха!

Нож вылетел и вонзился в доски двери. Она стояла, не разжимая челюстей.

– Ты это... – сказал Айол. – В дверь-то не надо. Мало ли.

– Ну и что мне делать? – спросила она.

– С нами же ты не поедешь? – задумчиво предположила Анкэ. – Ты не выдержишь, да и ребёнок растёт. Чамэ пришлось отдать своего, чтобы не мучить его в тесном фургоне. Может, отдашь его родне мужа... Родне его отца?

Аяна побелела. Нет. Никогда.

– Нет. Я могла оставить его тебе или Чамэ, но если я не смогу просто прийти и увидеть его, то я сойду с ума. Мой друг рассказывал, что его не пускали к маме, даже когда ему было восемь.

– Ну, не все же такие...

Аяна вспомнила всё, что Конда рассказывал ей про отца и покачала головой.

– Если человек называет отца по имени... и никогда – отцом. О чём это говорит?

– Слушай, ну должен же быть какой-то выход. Хоть какой-то.

– Мой любимый – в море. Моя сестра пропала. Она должна была приплыть на корабле, но в списках её нет, – сказала Аяна. – В моей голове по кругу вертятся две мысли. «Что делать». И «как не сойти с ума».

Айол с усилием вытащил нож из двери.

– Для начала больше так не делай. Ты можешь кого-то убить или серьёзно покалечить.

Он подошел к ней и сунул нож обратно в ножны на поясе.

– Во-вторых, если не будешь выступать, – покрутил он в руке прядку её волос, – то лучше смой краску. У тебя будет ещё достаточно времени, чтобы попортить ему репутацию. А если будешь выступать – надо предупредить старину Кайзе, что у него будет выступать ондео. Народу много, денег соберёшь достаточно.

– Мне нужны деньги, – сказала Аяна. – Я выступлю.

– Ты в состоянии? – усомнилась Ригрета.

– Нет. Но это неважно. Деньги важнее.

Деньги сейчас были гораздо важнее, чем её переживания. Скоро Кадиар уедет. Она либо должна поехать с ним до сентября и потом продержаться три месяца, либо искать работу здесь.

\Она растёрла лицо руками. С одной стороны – тесный фургон, сон на полу под одним одеялом с Киматом и Чамэ или Ригретой, стирка в каждой встречной луже, ночёвки у костра в окружении огромных звенящих голодных комаров, отсутствие чистой воды, поиски тёплой еды, ветер, грязь, ноющие от тряски кости. Она терпела это, потому что ехала к Конде. Это было... временное неудобство на пути. Но жить так и дальше, осознанно отправившись с ними?

С другой стороны – незнакомый город. У неё пока есть деньги, но на сколько ей хватит их? Комната в постоялом дворе здесь стоит шестнадцать медяков в день, стойло для Ташты – три медяка. На восемь месяцев ей не хватит имеющихся денег даже на это, а ещё еда... Она же не может ходить по постоялым дворам и играть там?

– Кадиар, ты говорил, что есть такие хорошие заведения, в которых сидят музыканты и играют за деньги?

– Ты женщина. Туда не берут женщин.

Здравствуй, дивный мир Конды...