Девушка взяла билеты на все ближайшие сеансы на крайние сеансы. Кассиры удивились интересом белорусской девушки к индийскому кинематографу и продали билеты. Удивительно. Необычно. Но ей было всё равно. Натянула кепку, активировала очки и стала ходить по коридорам, поедая попкорн, мимо залов, людей, сканируя каждую подозрительную личностью.

Она боялась новой подставы, была настороже, и походила на тайного агента, чем на простого зрителя. Медиатор вновь ловил только волны. Она шла от самого слабого к сильному, и вскоре оказалась напротив большого зала, в который пускали зрителей. Анастасия вошла в просторную комнату и ринулась в сторону экрана, чтобы зафиксировать каждое лицо и просмотреть вовремя просмотра.

Работники кинотеатра? Или зритель, пришедший раньше неё? Мужчина, женщина, ребёнок? И пошла на последний ряд.

Фотографии переворачивались каждые пару секунд, подозрительные откладывались, дальше, дальше. Анастасия пробивала по социальным сетям, искала совпадения, упоминание. Каждого. Каждого. А на экране разворачивались страсти, там пели, плясали, показывали яркую, безумной красоты жизнь, семейные проблемы, остросоциальные. Яркие пятна.

«Отец, я тоже твой ребёнок, но почему ты никогда не говоришь мне ласковых слов? Чем я хуже Шархата?», говорит тринадцатилетняя девочка, страдающая от дискриминации, предрассудков и сексизма. Фраза этой актрисы пробило маску льда. Одинокая слеза покатилась по щеке.

«Мне жаль. Я не могу любить тебя, как Андрея и Марию, но я не могу бросить тебя, узнав, кто ты мне. Прости, Настя. Прости, что у меня есть семья, но она моя семья, и ты тоже. Надеюсь, когда-нибудь вы сладите. Тем более Маша с Андреем неплохо к тебе относятся. Пожалуйста, будь менее категорична. Мы все одна большая семья…»

Тогда наступила весна. Тот мужчина не унимался. Приходил почти каждую неделю, проявляя всё больше и больше храбрости, прожигаемый разрушительным чувством вины, который он не мог отпустить.

Тогда в её холодном сердце появились первые трещинки, но они были столь незначительны, что до этого момента, только покрывались сетью рытвинок, и почти никогда не давали течь чувствам, привязанности и любви. Однако эти маленькие трещины позволили ей взглянуть на мужчину без гнева, ненависти. Она посмотрела на него со смирением и приняла, насколько хватило ей смелости и места в сердце.

Может, поэтому исчезла из его жизни без следа? Испарилась как мыльные пузыри… утонула в реке. Возможно, нет. Просто её куда-то унесло бурным течением Амура, и есть надежда на возвращение.

Анастасия не любила предаваться воспоминаниям. Считала это признаком старости, но в данном случаи, смерти. Она не хотела анализировать свою жизнь, страдать из-за сделанных ошибок, мучиться об недоделанном. Всё пустое и незначительное.

Продолжала сидеть и разглядывать зрителей.

***

Люди выходили из зала. Анастасия уже ждала их. Ничего другого не оставалось, как вытянуть во весь рост ключ и проследить за реакцией каждого проходящего. Шла напрямик. Не любила излишних сложностей по обращению с людьми.

Смятение. Страх. Мужчина, идущий вперёд, резко затормозил, увидев знакомый образ ключа, возвышающий над потоком темноволосых голов.

Их взгляды пересеклись. Глаза Анастасии хищно сверкнули. И человек сжал голову и побежал прочь, но не как мужчина. Это сразу бросилось в глаза. Он поджал руки. И даже чуть-чуть привстал на цыпочки. Девушка ринулась за ним.

Они уже оказались на улице. В тысячах голов Анастасия оказалась в замешательстве. Тут же поднесла экран и стала сверяться с медиатором. Ожившие стрелки показывали на только что появившийся след.

Преследующая мужчину ещё больше запуталась, когда в прерванном сигнале, говоривший о близком местонахождении обладателя ключа, не нашла знакомое лицо. Женщины, европейки, из Латинской, ещё откуда-то, мужчины, дети. Кругом шла голова, а над ней буквально издевались.

— Ты! Выходи! Ко мне! — приказала она, указав на стоящего у газетного киоска тоненького индийского паренька, схожий по лицу на обычного студента, подсматривающего за Анастасией через длинную неряшливую чёлку. — Поменял бы одежду, — всё было сказано на английском, что со мнений не могло быть. Её поняли. Её услышали. Её забоялись. К ней подходили на цыпочках.

— Кто ты? — спросил её человек, сгорбленный и напуганный.

— Я полиция, собирающий ключи. Иди за мной, — и она схватила его за руку и потащила в ближайшее кафе. Она усадила его к стенке, подвинула стул и попросила что-нибудь из меню, не спрашивая беглеца о вкусах.

— П-полиция?

— Да. Как ты поменял внешность? Кто ты? Откуда?

— Я? Я не хочу говорить.

— От кого прячешься? От властей? Много плохого сделал? — она спрашивала с напором, ожидая только правду и искореняя взглядом своеволие. Выражение лица парня менялось, становилось всё более несчастным.