Патрик посмотрел на свою тарелку, на которой лежала яичница и кусок хлеба с твёрдой двухдюймовой корочкой. Потянувшись за стаканом, он опрокинул его, и молоко пролилось ему в тарелку. Хлеб размяк, а яичница превратилась в кашицу.

Сестра Иммакулата занесла руку и с силой ударила мальчика по макушке.

Салли подпрыгнула.

— Можешь съесть моё, — сказала она. — Я не люблю яйца. — Она подтолкнула тарелку мальчику.

— Глупый мальчишка! — прокричала монахиня.

Патрик ухмыльнулся, его лицо выражало надменность, а в глазах замерцал огонёк. Он повернулся и улыбнулся Салли. Она смотрела на него, широко раскрыв рот от удивления.

Монахиня ударила его снова.

Сестра Тереза поспешила к ним, протискиваясь между столами. Она схватила Патрика за руку и оттащила его от тирании сестры Иммакулаты. Мальчик не переставал оглядываться через переполненную народом комнату, не отрывая глаз от Салли.

— До того, как Салли приехала, никто не был ко мне особо добр, — сказал О’Мелли. — Она не общалась с другими, потому мы с ней и подружились. А потом, спустя все эти годы, когда она разливала суп, бывало, поболтает со мной. — Мужчина сжал губы. — Я не должен этого говорить.

— Мне вы можете рассказать, — убеждала его Лотти. — Прошу, продолжайте.

— Наверное, могу, да. Сейчас-то уже какая разница, когда они оба мертвы.

— Что значит «оба»? О ком вы?

— Она говорила, что работала с Джеймсом Брауном. А теперь он тоже мёртв.

— Вы знали его?

— Мда. Он жил с нами в «Санта-Анджеле».

Лотти уставилась на него, затем повернулась к Бойду, который к тому времени резко выпрямился. Это хороший знак. Это та связь между Сьюзен и Джеймсом, которую она так жаждала найти.

— Джеймс Браун тоже жил в «Санта-Анджеле»? — с недоверием переспросила Лотти.

— Разве я не это сказал вам?

— Я не знала этого. — Лотти практически чувствовала, как у неё отвисла челюсть. Она вспомнила о татуировках на ногах жертв. — У Джеймса и Сьюзен были одинаковые отметины на внутренней стороне бедра. Наподобие грубой татуировки. Знаете что-нибудь об этом?

О’Мелли ничего не сказал.

— Это как-то связано с «Санта-Анджелой»?

— Можно и так сказать, — наконец ответил мужчина.

— Что это значит? — продолжала давить на него Лотти.

— Я не знаю. — О’Мелли закрыл лицо руками.

— Они сделали себе эти тату, пока жили в «Санта-Анджеле»?

— Ну да.

Лотти размышляла.

— А у вас есть такая?

О’Мелли уставился на неё, словно раздумывая, сказать ей или нет. Наконец, он ответил:

— Да, инспектор. Да, и у меня есть такая тату.

— Так что же она означает?

Мужчина облизал губы, качая головой.

— Не помню.

Он лгал, но Лотти не давила, боясь, что он окончательно закроется в себе.

Она хотела узнать как можно больше о «Санта-Анджеле».

— Расскажите мне о Сьюзен и Джеймсе.

— Мы следовали друг за другом по пятам, все втроём. В «Санта-Анджеле». — О’Мелли улыбнулся. — Мы дружили с ещё одним мальчишкой. Не могу вспомнить его имя. Понимаете, многие сменили имена, когда вышли оттуда. Меня это не беспокоило. Джеймса, я полагаю, тоже.

— Сколько времени там провела Сьюзен? — спросила Лотти.

Мужчина, казалось, был в замешательстве.

— В «Санта-Анджеле», я имею в виду, — уточнила Лотти.

— Не знаю. Должно быть, год, может, чуть больше или чуть меньше. По правде говоря, я не могу даже сказать, сколько сам пробыл там.

— Чем вы занимались целыми днями в «Санта-Анджеле»? — спросила Лотти, делая заметки.

— По утрам, после мессы, мы ходили в школу. Осенью собирали урожай яблок.

— Яблоки? — Лотти опустила подбородок и подняла глаза.

— Монахини готовили варенье из яблок.

— Чтобы кушать?

— Чтобы продавать, — ответил О’Мелли. — Там был фруктовый сад. Мы собирали опавшие на землю яблоки. Если ты был за что-то наказан, то приходилось выдёргивать личинки и мух из обмякших плодов. Не повезло, если ты боялся личинок, — добавил О’Мелли, слегка посмеиваясь, но Лотти заметила, что взгляд его был невероятно серьёзен.

Яблочное желе, раздумывала Лотти, вспоминая стеклянные банки с тканевыми крышками, закрепленными резиновыми полосками, которые она видела на столике для завтрака у матери.