– Я умру!

– Нет, ты не умрешь. Ты неглупая и справная баба - ты расслабишься. Будешь стряпать и обстирывать нас, подставлять передок в очередь, а через десять лет в твоем унитазе будут плавать золотые рыбки, и парочка отставных принцев будет надевать на твои ножки по утрам шелковые чулки. Твоя девчонка, наверняка, влюбится в юного Олафа, молодость есть молодость, им просто некуда деваться, и через десять лет блистательная пара вырулит в свадебное путешествие на роскошной трехпалубной яхте с фотонным двигателем.

– Я!..

– Расслабься, Ванда, расслабься, ребята знают меру.

– Я буду рожать!
– в бешенстве затопала ногами Ванда.

Прент растерянно потер щетинистый подбородок, во взгляде его теплилось лукавство пополам с нежностью.

– Тут надо подраскинуть мозгами, знаешь, пока не доходило... С одной стороны - лишний рот, но с другой: люди помирают, им потребна замена...

– Но ребенку нужен отец!
– почти умоляюще воскликнула Ванда, подступая медленно, почти крадучись.

– Вот с чем-чем, а с отцами у ребятишек проблем не будет, ухмыльнулся Руг и опешил, когда маленькие кулачки обрушились на его мускулистую грудь.
– Эй-эй-эй, полегче, ты, забияка - нарвешься в четвертый раз!..

Договорить он не успел, к тому же крупные капли дождя загнали их в густые заросли растения, похожего на бамбук, но утыканного у сочлений мясистыми листьями лопуха.

– Ты ошалела!
– выдохнул Руг в склонившееся лицо, исполненное откровенной неги. Ванда в упоении извивалась на нем, от мокрых тел веяло жаром.

– Дурачок ты, Прент!
– простонала в ответ женщина.
– Когда тебя насилуют, все остается невыплесканным...

Возвращаясь домой и плутая в узловатой двухметровой траве, где иные цветочные бутоны тянули на капустную голову, они говорили о том, что с переходом к новому солнцу дни стали длиннее, но жара убывает, и, похоже, зима все же будет суровой. Надо не мешкая припасать те съедобные коренья и орехи, что удалось разведать, и не тянуть с монтажом ветряка с генератором. Утолив страсть, они вновь стали озабоченными и до чертиков хозяйственными.

Холода не спешили сковывать землю и воды, однако лес неотвратимо желтел, в буйных кронах, вознесенных на стометровую высоту, появились проплешины, травы жухли, и фантасмагорические лужайки стали напоминать сеновалы. Увядание было столь медленным и изощренным, что навевало мысли о сладострастии бытия. Купол надежно обогревался цезиевым реактором, электроэнергии хватало, один раз в неделю колонисты ели мясную кашу, еще через день - рыбный суп из концентратов и через два дня - какао и пироги. Но уже вошла в рацион сушеная кора, вкусом напоминающая галеты, кисло-сладкие клубни красного картофеля, орехи черные, бирюзовые и сахаристо-белые; само собой - роскошный десерт из фруктов, которые колонисты по привычке называли кокосами, яблоками и апельсинами, смотря по сходству. В общем, зимовье протекало в сытости и благополучии, и лишь глухая тоска и зуд, вызванный бездельем, изредка порождали вспышки гнева и беспричинной агрессивности. К счастью, дальше зуботычин и размахиваний тесаками не заходило - буяны неизменно натыкались на увесистые кулаки Руга Прента, холодную решимость Дика Чепаниса и неторопливые ухватки Яна Кошеля. Правда, однажды Чанг и Ульвич успели затеять поножовщину, но обошлось пустяковыми царапинами. Руг, Дик и Ян подоспели вовремя - этой тройке были неведомы ни хандра, ни буза, ни дикое желание раствориться в дурманных сивушных парах.

Ванда каждый вечер читала Ольге и Олафу одну из немногих книг, которые вынесли из ракетоплана. Наверное, прежний хозяин брал в каботажные рейсы сына или дочь, потому что все книги были детскими, сказки, волшебные истории, мифы. Когда Ванда занималась по хозяйству, ее подменяла донья Эстебана, однако ее молитвенник особым успехом не пользовался: мужчины предпочитали резаться в карты, Мати ворчала, что ни разочку ей не перепало в жизни от этого Бога ни пары монет или какого шмотья, а Олаф засыпал. Преданную слушательницу донья Эстебана находила лишь в Ольге. Девочка внимала библейским притчам с благоговением и, перекрестившись, говорила с кроткой улыбкой: - Как хорошо, что Бог есть во всем и везде, не страшно жить...

А потом в одну прекрасную ночь прозвучали, подобно трубам архангельским раскаты грома и, вновь, на горизонте появились два солнца.

Потоки талой воды захлестнули низины, вода не успевала схлынуть, а сквозь нее уже пробивались нетерпеливые зеленые стрелы цветов и злаков. Буквально на глазах набухали и лопались почки, выбрасывая роскошные побеги, и ароматы соцветий нежно смешивались с первыми токами горячего воздуха, заставляя трепетать ноздри.

Истинная благодать - погреться на солнышке после долгих зимних вечеров, заполненных нудными прикидками о предстоящих старательских вылазках и беззлобной руганью, истинное наслаждение вновь полной грудью вдыхать весенний воздух. Колонисты расселись на мохнатых валунах подиума и тешили себя прибаутками и напитком из местных кофейных зерен, в который Руг велел капнуть чуточку бренди. Небо переливалось нежнейшими оттенками желтого и розового вперемешку с бирюзой и полупрозрачной синью, в горах грохотали грозы, и то здесь, то там вставали гигантские радуги, недолговечные и неестественно великолепные.

– Табак на исходе, - буркнул Царфис, раскуривая трубочку.
– Я высушил несколько листков осенью и, кажется, угадал с одним папоротником, он кое-где встречается на опушках.

– Ты угадал не только с табаком, - заметила Мати, попыхивая самокруткой, - я обнюхала твой гербарий и, представь себе, наткнулась на запах лаврового листа, укропа и чеснока. А несколько стебельков - вылитый сельдерей.

– Табачок, пряности - значит, не пропадем, йо-хо-хо!

– Эх, не худо бы завести живность - и местечко хоть куда.