— Смотрю, мое лекарство поставило тебя на ноги, — сказал кардинал.

— Конечно. Только до этого я пять дней блевал и потел. Меня трясло от холода ночью, потому что сырая от пота одежда не успевала высохнуть, и трясло днем, когда волна чуть поднималась.

— Раньше оно бы все равно не подействовало. Такова его особенность. Природа, если желаешь. Не по своей злой натуре я терзал тебя, — Грюон налил себе вина.

Брат Хэйл молча смотрел перед собой, и обычно живой взгляд был тускл и неподвижен.

— Опять ваша собачонка захворала? — съязвил священник. — Выглядит он не очень. Квелый какой-то. Пыльным мешком пришибленный. Как таракан под тапком.

— Я смотрю, гудалис дал тебе не только крепость желудка, но и храбрость или злобу ехидную, — заметил пресвитер.

— Видимо, — священник налил себе воды и залпом выпил. — Уф-ф. Как приятно съеденное не вышвыривать за борт.

— Ты ешь, брат, ешь. Изголодался. Дело обождет.

— Конечно, обождет, — снова слишком смело ответил Волдорт. — Чего ж вы бы тогда меня позвали? Никак не на ужин.

— А что, если на ужин? — усмехнулся кардинал, сев поудобнее на своем стуле с высокой спинкой и резными подлокотниками и подперев подбородок кулаком. — Неужели один брат по вере не может сострадать другому и прийти на помощь в его страданиях? Ты страдал, я тебя излечил, когда смог. И сейчас предлагаю тебе со мной преломить краюху хлеба насущного. Это так правильно. Не находишь?

— Не нахожу. Я узнал вас достаточно, чтобы понять, что сострадание и помощь ближнему для вас лишь ступень для достижения своей цели, — Волдорт с вызовом глянул на собеседника.

Он понимал, что тот позвал его не просто так, и в очередной раз им предстоит скрестить клинки.

— Что же в этом дурного? — удивился Грюон, как показалось Волдорту, наигранно. — Каждый человек движим какой-либо собственной целью. И когда какой-нибудь возвышенный философ говорит, что печется о благе других, я смеюсь ему в лицо. Ни одно существо не беспокоится о другом, не думая о выгоде для себя.

— Даже мать, пеленающая дитя?

— Даже мать. Ведь если дитя не пеленать, оно будет орать и тем самым вызовет мигрень. Лучше запеленать. Не так ли? — кардинал широко улыбнулся.

— Это какая-то извращенная логика, — брезгливо сморщился Волдорт.

— Не без этого. Я вообще считаю, что бескорыстие — это нечто странное. Может, даже опасное для развития и роста человечества как вида.

— Послушать вас, так каждый должен быть себялюбцем.

— Каждый и есть себялюбец в первую очередь. В твоем возрасте, и особенно учитывая, откуда ты и что это не первая твоя фаза жития, ты должен это знать. В большей или меньшей степени. Но каждый человек думает прежде всего о себе.

— Это философская тема без ответа и с бесконечными аргументами. Двое с противоположными взглядами не найдут в ней точек понимания. И, думаю, не ради нее вы снова позвали меня. Так случалось и раньше, так что с чего бы этой закономерности измениться. Зачем я вам, Ваше Высокопреосвященство?

— Ты осмелел и говоришь уже не так смиренно. Я бы даже сказал, дерзко, — кардинал, видимо, вовсе не злился, его это скорее забавляло.

— Возможно, это ваш корнеплод или овощ, как его там — гудалис, действительно развязал мне язык, —сказал Волдорт, хотя знал, что это не так.

Он был зол. Зол из-за того, что понимал, кого перевозит в странных ящиках Грюон. И знал, что за серебряный обруч на голове его смолкшего слуги.

— Брось, — пресвитер словно прочел его мысли, — ты в ярости. В бешенстве. Будь твоя воля, ты бы кричал на каждой площади, что кардинал, проводник к Богу, пастырь святой церкви свободно пользует некромантию. И возит с собой мертвеней. Вполне себе порядочных таких мертвеней, поднятых не заблудшими душами, случаем удивительным, но направленной черной магией. Так ведь?

Волдорт скривился.

— Конечно, так. И даже если я скажу, что поднимал их не я, а Аббук, а я лишь связал и подчинил, ты не переменишь своего мнения.

Волдорт даже подскочил, услышав имя Аббука — одного из любимчиков Кашша. Он, конечно, может поднимать мертвых этого Мира, но для этого ему потребовалось бы находиться здесь. Но он бы никогда по доброй воле не вернулся назад в Королевство Мертвых, он бы не отдал своих мертвеней, а значит, кардинал выкинул его прочь.

— Как вам это удалось? — с напором спросил священник.