Ну вот с какого перепуга он решил понастальгировать именно сегодня — в день, когда я видел мать последний раз в жизни, избитую уродом, почти бездыханную? Вот с самого начала знал, что разговор с отцом, даже на нейтральной территории — не самая хорошая идея.

Я редко смотрю в календари, но есть несколько дней в году, когда память особенно сильно впивается острыми краями в душу. Сегодня — один из таких, но это просто жизнь, мы все однажды разбивались на осколки, что вонзаются больно в кожу и путешествуют потом все отмеренные кем-то дни по кровотоку, не давая порой спокойно спать.

— С матерью? — повышаю голос, не выдержав, потому что разговаривать о ней сегодня хочется меньше всего. Во всяком случае, точно не с ним. — Давай не будем, хорошо?

— Ладно, ладно! — восклицает, поднимая руки в примирительном жесте. — Понимаю, что ты, наверное, до сих пор злишься на меня, что оставил вас тогда.

Это могло бы быть забавным, если бы не было настолько противно.

— Папа, мне сорок два года. Я давно перерос детские волнения, — отмахиваюсь, будто от назойливой мухи. — Бросил и бросил, сейчас это уже не имеет никакого значения. Прошло тридцать лет. Поверь, у меня и без этих обидок проблем в жизни хватает.

— Да, наверное, ты прав… — вздыхает и тушит сигарету в чёрной каменной пепельнице с серебристым узором по краю. — Но, собственно, я не за этим пришёл.

— Покаяться, что ли, вздумал? — хмыкаю и сам закуриваю. Вот всё в этом баре хорошо, только официанты слишком долго копаются. — Или о чём вы там с Викингом за моей спиной снова усиленно перетирали?

— Родя, мы ничего за твоей спиной не перетираем, как ты выразился. Он волнуется о тебе, и ты мне не чужой. Я люблю тебя, хоть часто ты в этом сомневаешься.

— Дальше что?

Отец слегка вздрагивает от моего резкого тона, но старается виду не подавать, что задеть его получилось. Как всегда собран и непроницаем, холоден и спокоен, но я-то его хорошо знаю. Как никто другой.

— Дальше, сынок, то, что в тот момент мы просто не имели права тебе сказать правду.

Боже, какая патетика, какая драма, аж тошно. Достали эти душеспасительные беседы, эти благие намерения.

—Да-да, — отмахиваюсь, а отец напрягается, когда всё та же официантка приносит наш заказ. Расставив всё по местам, она очень мило нам улыбается и уплывает, исполненная чувством собственного достоинства. Тем временем я продолжаю: — Мы с Виком уже всё выяснили, я всё понял. И про причины он мне рассказал, и про следствия, потому не утруждайся, не надо. Я ж не дурак, способен добро оценить. Не сразу, конечно, но способен.

— Не ёрничай, — хмурится и снова закуривает. — Ты мой единственный сын. И если уж я не уберёг тебя тогда, допустить, чтобы ты попал за решётку снова, просто не имел права. Я бы себе не простил.

Себе бы он не простил. Какая прелесть.

— Ладно, я всё понял. Сейчас-то ты что от меня хочешь?

От всей этой болтовни я уже порядком устал, но пока посижу, послушаю.

— Не ищи его, Родя, — просит отец, подавшись вперёд и заглядывая мне в лицо. — Очень тебя прошу, оставь это всё в прошлом. Пусть барахтается как хочет, это его дело, но не порть себе жизнь.

Молчу, разрезая сочный стейк ножом. Я не могу ничего обещать, а врать не хочется.

— Папа, я постараюсь, — говорю, когда половина порции съедена, — но мне дышать сложно, зная, что эта погань землю топчет где-то рядом со мной.

— Отпусти это, сынок. Просто отпусти.

Его голос — тих, и в нём звучат такие ноты, которых раньше никогда не слышал — жалобные и просящие. Что-то внутри меня сжимается в плотный ком, подступивший к горлу, и я откашливаюсь, запивая замешательство пивом.

— А у тебя получилось? — задаю вопрос, на который так и не получаю ответа. — Отпустить?

А в ответ — лишь тяжёлый вздох.

На треки приезжаю часов через пять, после того, как бессмысленный и беспощадный разговор с отцом окончательно меня вымотал. Наше хрупкое перемирие, выстроенное за годы, прошедшие с моего освобождения, отчаянно трещит по швам. Столько чёртовых лет мусолим одно и то же, так и не простив до конца. Я — того, что оставил тогда, когда был больше всего нужен, совсем одного. И сейчас речь не о том моменте, когда с матерью развёлся, это — меньшее из зол, на самом деле. Не могу ему простить, что отказался от меня, выбросив на помойку, словно использованный гондон. Когда срок заключения закончился, и я пришёл в свою старую квартиру, которая оказалась продана отцом. Делать было нечего, пришлось идти к отцу, в его новый дом, потому что у меня не осталось в тот момент ничего, за что можно было бы зацепиться, чтобы не пойти моментально ко дну. Правда, и там мне не нашлось места — его новая жена вежливо, но весьма недвусмысленно намекнула, что мне в их чёртовом гнёздышке, обители любви и счастья не рады. Кому нужен сын от первого брака, да ещё и уголовник?

А отец не может простить мне того, что не оправдал его надежд. Просрал свою жизнь, испортив биографию и поставив крест на спортивной карьере.

— О, день добрый, — улыбается Анька, когда вхожу в ангар. Прямо вся от радости светится, аж смотреть больно. — Сегодня не ждали тебя.

— Работать нужно, хватит булки отсиживать. — Присаживаюсь за стол и закидываю на него ноги. Мать их, как я устал, неописуемо. Остатки алкоголя ещё бурлят в организме, но злость на всё это свалившееся внезапно дерьмо не даёт расклеиться. — Как дела?