– Я думаю все скоро должно кончиться, Вадим, - произнесла она приглушенным шепотом.

– Что ты имеешь в виду?
– спросил я и в моей груди что-то сжалось.

– Твои, или, вернее наши проблемы, - она потянулась к пачке сигарет.

– У меня нет и не будет проблем, пока ты со мной, - не очень убедительно заявил я.

– Ты прекрасно знаешь сам, что бесконечно все это продолжаться не может.

Как всегда она была права. Долгое время мы старательно избегали этой темы, но видимо пришло время спускать шлюпку и грести изо всех сил подальше от корабля, грести в беспросветную тьму.

– Сам Бог натолкнул тебя на английский язык, а мне подсказал выход из положения, - продолжала Берта, Которая Была Всегда Права, - да и рукопись тоже Бог послал.

Я был уверен, что она уже все обдумала, что-то такое, к чему меня тихонечко подводит, чтобы не слишком шокировать меня, ходит вокруг да около, словно боится сообщить о смерти близкого человека.

– Причем здесь Бог, рукопись и английский, - спросил я смутно догадываясь о том, что сейчас услышу от нее.

– За эти доллары я купила для тебя возможность уехать туда, где ты будешь в полной безопасности.

Уже купила! Опять за меня все решают, за меня думают.

– И когда это произойдет?
– полюбопытствовал я, стараясь скрыть легкое раздражение.

– Дней через десять-двенадцать. Давай пока обсудим детали. Тебе недолго там быть одному, я приеду почти следом за тобой.
– Она и не старалась скрыть своего возбуждения.

За всем этим слышался тихий, но отчетливый колокольный звон тревоги.

Я закрыл ей ладонью рот и прошептал в ухо:

– У нас еще есть время, детали подождут, а вот я больше ждать не хочу...

Она тихонько отстранилась и предложила:

– Давай выпьем за удачу, только принеси мне, пожалуйста, холодной воды.

Я тихонько отправился на кухню за холодной водой, было слышно как из бутылки булькая лился коньяк...

Они нашли меня и здесь.

Я лежал в одних трусах спеленутый по рукам и ногам прочной капроновой тесьмой. В залитой светом комнате пахло хлороформом, наверное им отключили меня перед тем как связать.

Берта лежала на второй кровати совершенно голая лицом вверх, с раскинутыми руками и ногами связанными тесьмой, пропущенной под кроватью, ее рот был заклеен широкой полосой лейкопластыря.

Я застонал от унижения, ярости и бессилия.

Их было трое и среди них я сразу узнал доктора, который меня лечил. Он был как всегда элегантен, лицо было бесстрастно. Он снял джинсовую куртку, под которой оказалась майка с надписью на английском языке, которую можно было перевести приблизительно так: ЛЮБИ МЕНЯ, КАК Я ТЕБЯ, И БУДЕМ ЛУЧШИЕ ДРУЗЬЯ.

Второй, белобрысый, стриженый почти наголо в темно-синей рубашке с погончиками и закатанными выше локтя рукавами. Он не мог отвести глаз от распятой обнаженной Берты и весь его облик выражал звериное желание овладеть столь доступной плотью.

Третий, постарше, в длинном светлом плаще стоял прислонившись к косяку открытой двери, держа под контролем комнату и холл, медленно двигая челюстями, пережевывая жевательную резинку. В его левой руке удобно примостилась Беретта армейского образца. Правая рука покоилась в кармане плаща. Этот был наиболее опасен. И не из-за Беретты. В его расслабленном спокойствии угадывалась молниеносная реакция, а узкий лоб с низко растущими густыми волосами и глубоко посаженные глаза начисто отметали малейшее предположение о каких-либо эмоциях.

Доктор поставил на стол свой походный медицинский несессер, отодвинув высокую вазу с гладиолусами, открыл крышку и на мгновение задумался.

– Ну, что, эскулап, - услышал я свой хриплый голос, - так это ты правишь бал? Свои тридцать сребреников тоже в чемоданчике носишь? Они греют твою подлую душонку... Могу показать хорошее, надежное место, где их спрятать.

– Причем здесь тридцать сребреников, - искренне удивился он полуобернувшись в мою сторону, - я никого не предавал.

– Ты самый мерзкий и подлый предатель. Иуда по сравнению с тобой невинный агнц. Ты предал своих товарищей по благородной профессии. Ты не из тех, кто рискуя собственной жизнью идут в очаги, зараженные чумой или холерой. Нет. Ты пошел прямо в противоположную сторону, чтобы работать на чуму, за лишнюю десятку. На чуму двадцатого века, наводнившую землю наркотиками, проституцией и разъедающей коррупцией, на чуму похуже настоящей. Ты самая настоящая отвратительная тварь, криттер.

– У тебя самого руки по локоть в крови, - он вновь повернулся к несессеру.

Я все-таки его достал - на его скулах едва заметно играли желваки. Белобрысый приблизился к моей кровати и сильно ударив по ней ногой произнес:

– Верни быстренько все деньги и все остальное, что было в дипломате, и не попадайся нам больше на глаза.

– Ага. И ты на прощанье дашь пожать свою грязную лапу, оставив меня и ее, - я посмотрел в сторону извивающейся и мычавшей Берты, - в целости и сохранности. Да еще пожелаешь доброго здоровья и долгих и счастливых лет жизни. И мило помашешь ручкой.