"Нет, Франя, нет, ты всегда был послушным мальчиком, я горжусь тобой, мы все тобой гордимся, даже Гальперины. Но я не могу бросить этот дом, я хочу здесь умереть и умру здесь. А Берта... Берта часто навещает меня, привозит мне продукты".

"Франя" в сердцах, но не очень сильно, хлопает дверью и удаляется. Занавес.

Второй раз он приехал радостно возбужденный и прямо с порога, едва успев поздороваться заявил:

– Мама, дай мне поскорее ключ от чердака!

Ст. Зина по-видимому почувствовала сильное замешательство и невпопад сказала:

– Какой ключ, от какого чердака?
– словно у нее этих чердаков была тьма-тьмущая и с ключами и без ключей.
– Зачем тебе чердак?

– Мама, я прошу, дай мне пожалуйста ключ от замка, которым заперт чердак. И вообще, скажи мне на милость, какого черта нужно запирать чердак? Что за необходимость?
– Радостное возбуждение уступило место нарастающему раздражению.

– Что тебе нужно на старом и пыльном чердаке, скажи мне, и я может быть поищу ключ, - судя по ее голосу, ст.Зина обретала уверенность.

– В одном из чемоданов лежат подлинные рукописи нот Сальери. Мне нужно их найти и отдать на экспертизу.
– В голосе еще не старого Франца слышались трагические нотки.

– Зачем тебе все это нужно, Франя?
– ст. Зина явно старалась выиграть время.
– Зачем? Мы же знаем и ты, и я, и все знают, что музыканты всех времен поклялись никогда не исполнять произведений Сальери, или ты хочешь это сделать ради каких-нибудь нуворишей за деньги? Зачем искать ноты Сальери, сыграй им семь сорок, они все равно не поймут.

Похоже на то, что Франц едва сдерживал отчаяние и ярость:

– Мама, я не собираюсь исполнять произведения Сальери ни за какие деньги, но на Западе объявился чудак, который скупает подлинные рукописи Сальери за очень хорошие деньги.

Я представил себе ст. Зину пренебрежительно махнувшую в сторону еще не старого Франца, который наверняка уменьшался в росте от душившей его бессильной злобы.

– А-а-а-а... брось, для тебя полтора рубля были уже хорошие деньги, ее голос выражал твердую уверенность в том, что ее послушному Францу, охваченному пламенем ярости, которая ощущалась даже здесь, наверху, во всяком случае сегодня, на чердак не попасть.

– Та часть рукописей, которая принадлежит мне... нам, оценивается более чем в восемьдесят тысяч долларов, - голос Франца сорвался на фальцет, - мама, в чем дело, объясни, почему ты мне не даешь ключ от чердака, почему мне нельзя туда подняться, что ты там прячешь, что я не должен знать?

– Успокойся, - старуха решила зайти с другого конца, - весной у нас был пожарный инспектор и велел убрать с чердака весь хлам, особенно он обратил внимание на эти старые никому не нужные книги и тетради. Я знаю, что ты все тщательно отобрал из них, все необходимое тебе, когда переезжал отсюда, а из оставшегося кое-что отобрала Берта, но очень немного. Остальное с сожгла, все до последнего листика.
– Я поразился ее изобретательности, с какой она обвела вокруг пальца своего Франю.

Внизу наступила долгая пауза, слышались грузные шаги: видимо Франц ходил по комнате, переваривая столь тяжелую для него утрату.

– Ну что ж, - наконец заговорил он, убитый горем, - я сам виноват, надо было смотреть чуть дальше своего носа, наверное только такой дурак как я смог бросить без присмотра старинную рукопись, но кто же мог знать? Это же Сальери!

– Не расстраивайся, сынок, ты же не умрешь ведь с голоду без этих проклятых рукописей, черт с ними с долларами, здоровье и нервы не купишь ни за какие доллары. Франя! Вспомни, я тебе много раз говорила: умный еврей не должен переживать из-за потери денег, а ты ведь у меня умный, ты же знаешь, мы все тобой гордимся, даже Гальперины.

Очень похоже на то, что Франца осенило:

– А как ты думаешь, может быть Берта забрала их себе, она ведь с детства была такой практичной.

– Вполне возможно, - слишком поспешно согласилась ст. Зина, - я спрошу у нее. А что ей сказать, если ЭТО у нее? Чтобы она вернула тебе?

Франц был в явном замешательстве:

– Ну... скажи ей, что рукописи стоят денег, и если она захочет их продать... пусть она их отдаст тебе, а ты сходи к Солодчикам и позвони мне.

По-видимому сама мысль о том, что деньги могут попасть к ненавистному гою, уведшему у него, Франца Менциковского, единственную дочь, была невыносима и он вскоре распрощался.

Проходя верандой он несколько замешкался, и я ощутил его огненный взгляд, брошенный на непонятно какого дьявола запертый на замок люк, а на чердаке долго клубилась запущенная им лютая злоба на всех этих бездельников и дармоедов из пожарного управления шарившихся по чужим чердакам.

Мы сидели в комнате для гостей. За окном темная августовская ночь уверенно вступила в свои права. В соседней комнате шумно ворочалась и вздыхала старая Зина. В комнате было традиционно темно.

Бутылка коньяка была уже наполовину пустой, но в Берте не чувствовалось привычной блаженной расслабленности. Ее определенно что-то беспокоило.