Шрифт:
Звенигород
1977
С некоторым сомнением
1979
Несколько удручающее название этого сборника относится, конечно, не к самому стихосложению. Нет. Этот процесс всегда несомненен и самоутвердителен. Сомнение, вынесенное в заглавие, свидетельствует об ином уровне ответственности, который возникает в период формирования сборника, отбора и правки стихов с целью вывода их на арену, на суд читателей. Все это заставляет заново вчитываться в собственные вещи уже получитательским взглядом. Так вот, просматривая стихи этим получитательским взглядом, заметил я, что они, в отличие от предыдущих, стали как-то болтливы. Избавившись от груза структурно-языковых задач, которые оформились в отдельную сферу деятельности, стихи стали не просто болтливы, а прокламативно болтливы. Точнее, через них стало бойко выбалтываться. Припоминается, какой-то поэт утверждал, что предметы вокруг него (с некоторой даже укоризной в его адрес) плачут от своей фатальной невысказанности и просят его быть их представителем в мире словесном. Правда, как мне кажется, связь человека через язык с предметным миром – вопрос темный, они сложны до смутности почти христологических дефиниций. Нет, в моем говорении выбалтывается не предметность, а ситуативность. И прекрасно! Прекрасно-то прекрасно, но в том и отличие писания стихов от выведения их в люди, что последнее является уже актом деятеля культуры. И как певец не может не учитывать акустического резонанса, так и деятель культуры не может не учитывать резонанса культурного.
Оглядевшись вокруг, заметил я, что подавляющее большинство современных стихов свидетельствуют о совсем иной, даже противоположной моей, позе лица поэта в этом мире. Эти стихи являют образ поэта предельно серьезного, озабоченного, с вертикальной морщиной страдания на челе, в трагической попытке каждым стихотворением, если уж не сразу, то хотя бы в пределах видимого промежутка времени, спасти Россию, культуру, нравственность – в общем, все, что на его взгляд надо и самое время спасать. И стало мне стыдно и страшно; и при всем моем изумленно-подозрительном отношении к смиренно-общеобразовательной и экстатическо-общегосударственной любви к Пушкину, перед грозящей неизбежностью остаться одиноким стареющим гаером и попирателем всего святого, вынужден я был (правда, не без коварного лукавства) прибегнуть к его (Пушкина) повсеместно узаконенному авторитету. Собственно, к его одной, но значительной интонации: «экий пустячок я накатал». Небезынтересно ведь? Даже больше – поучительно. И даже еще больше – сдается мне, что именно эта интонация (экий… я накатал) является наиболее значащим определением позы поэта в отличие от временно или по каким другим техническим причинам одевающихся в легкомысленное платьице поэзии пророков, учителей нравственности, гражданственности и духовности, спасителей языка, отечества и веры. Поэт (вспомним!) – Божья птаха. Ее дело петь, т.е. болтать. И если уж угодно будет Богу пророчествовать через поэта, то уж как-нибудь само спророчествуется.
1v| o3109 Заря румяная встает По-над румяною страною Румяный рад ей весь народ С румяным тоже и со мною Да что я! – где уж я румян Да и народ уж где румяный Страна, коль наложить румяна — Румяна. А заря – румяна Сама1v| o3110 И литератор должен есть И пить и всякое такое Но что же в нем такое есть Что не дает ему покоя Вот он за столиком сидит Пьет пиво, кушает креветки Но что такое в нем сидит Неутолимое вовеки Оно приходит с высоты И молвит голосом природы: Среди голодного народа И сытый равноправен ты.1v| o3111 Вот страшный макрокосм – в него летают люди Вот страшный микрокосм – в него летит поэт Я тоже космонавт, когда на гермошлеме Моем слова горят: СССР Но вот вхожу я в слой где и слова сгорают Где и сгорает самый гермошлем Брат космонавт! Что, подскажи, мне делать! Иль в должности твоей такого просто нет1v| o3112 Леса населены зверьем А города – своим народом Но женщина и там и там Взывает голосом природы И чтобы лозунгом взлететь Чтоб мыслить государство в силе Природу мало одолеть — В ней надо женщину осилить1v| o3113 Вот племя пушкинских невест Тяжелым истекая соком И в сладострастии высоком Несется Бог куда невесть И вся страна поет им вслед Словно невеста, словно в трансе Приди, о Пушкин, я отдамся! Да глядь – не Пушкин, а сосед1v| o3114 Если вдруг разразится война (В наше время вполне может статься) Что на подвиг подвигнет меня Защищать там или защищаться? Что под немцем и что под китайцем Среди этой природы, увы Можно жить нескончаемо долго Позабыв об отчизне и долге Все забыть… да напомнят, увы1v| o3115 Рыбище вонючее На прилавке длится А плавало ведь чистое В чистой же водице Так же человека вот Государство вытащило Поскорее б что ли Потребило в дело Не загнил чтоб попусту1v| o3116 У нас всех зубы выпадают От старости иль просто так У них же зубы нарастают Хотя они еще с кулак В колясках, кормятся грудями Но близок, близок этот час Когда они взмужав костями С грудей тех перейдут на нас1v| o3117 Выходит лошадь на луга Гулять отпущена под вечер На шее у нее бубенчик Она торжественно нага И романтически прекрасна И ночью это не опасно Но днем, когда она в движенье Когда ее дымится круп То кажется, что даже труп Не одолеет вожделеньяПредставители красоты в русской истории и культуре
1979
Как говорится, в красивом теле – красивый дух. Красиво говорится. И вправду, если внешняя человеческая красота и гармоническое сочленение частей тела и лица являются не просто оболочкой, шкурой, но закономерным выражением красоты и гармоничности духа (при несомненных достижениях носителей ее в какой-либо сфере русской истории и культуры), то данный список должен заставить нас по-новому взглянуть на привычную иерархию, сложившуюся по самостийным и необоснованным законам, иерархию имен русской истории и культуры. А взятый целиком лист имен представляет собой взгляд на русскую историю и культуру с точки зрения красоты.