— Почему за здорово живёшь? Будешь работать, буду кормить… Время сейчас такое — люди рады работать за кусок хлеба. Кому же охота с голоду подыхать… Чего же ты хочешь?

Вадимка не знал, что сказать.

— А спать мне на чём? — спросил он.

— Дам мешок, набьёшь его соломой, вот тебе и пуховик.

— А что в головашки?

— Возьмёшь в кухнянке старое одеяло.

Вадимка видел — в кухнянке под лавкой на земляном полу валялся лохмот от старого одеяла, какие-то обрывки грязной ваты. Наверно, об этом одеяле шла речь.

— А подушка? — продолжал он наступать.

— Хватит тебе и этих головашек, — еле сдерживаясь, выговорила хозяйка.

— А одеваться чем?

— Своим дождевиком оденешься. Не замёрзнешь!

Руки хозяйки заметно дрожали.

— А кровать будет?

— Нанимаешься на две недели, а требуешь себе пуховиков! И то ему подай, и другое вынь да положь! Что ты ко мне привязался? Обойдёшься и без кровати!

— Так я же не скотиняка… валяться на соломе да на земле… Я всё-таки человек, тётенька! — выпалил вгорячах пастушонок и разом осёкся.

Его слова задели хозяйку за живое. Она вдруг уставилась на него неподвижными, сумасшедшими глазами и перестала есть. Её красивое лицо стало безобразным.

— Да какие ж вы люди?.. Какие ж вы люди? — прошептала она еле слышно и вдруг крикнула во всю мочь: — Вы — звери!.. Звери!.. За что моего мужа убили?.. За что-о-о?

— Я, тётенька, никого не убивал, — растерялся Вадимка.

— Все вы гады, гады, гады! — завизжала хозяйка диким голосом, сорвалась с места и, истерически что-то выкрикивая, побежала в дом. Девочка с плачем кинулась следом.

За столом наступила тишина.

— Не туда ты, паря, разговор повёл, — вздохнул Никифор. — Давай кончать свою вечерю.

— Да кто ж это знал.

Батракам было слышно, как билась в рыданиях их хозяйка.

— Теперь к ней подходить нельзя… Это я уж хорошо знаю… Сама угомонится, — сказал дед, вставая.

…Никифор жил в кухнянке, он приютил и Вадимку. Кроватью старику служил скрипучий топчан. Вадимка устроился на земляном полу. Мешок, который дал ему дед, был слишком короток, да и соломы Вадимка набил в него слишком много, мешок стал как бревно, парнишка с него то и дело скатывался. Вместо подушки старик дал ему свой зипун. Несмотря на смертельную усталость, Вадимка никак не мог заснуть. Не спал и Никифор.

— Дедушка, а за что хозяина-то убили?

— Да видишь ли… — слышалось из темноты. — Ежели сказать правду, то нашему хуторишке в гражданскую войну прямо-таки везло. Там по железной дороге то отступают, то наступают, то белые, то красные… А мы затерялись в этих степях, сидим себе из норки выглядываем… Ты же видишь, сколько у нас худобы всякой. Кругом люди обнищали начисто, и голы, и босы, а нам хоть бы хны… Но случалось, что заглядывали и к нам.

И вот однажды заскочили и в наш двор… Это когда белые отступали в последний раз… Двое, из добровольческой армии, видать, офицеры. Загнанных своих лошадей бросили, а двух наших начали седлать. Вот тут-то и осатанел хозяин, муж Полины.

«Не дам! — кричит. — Не да-ам!»

Те седлают, а этот не даёт, стаскивает их. Схватил за уздцы обеих лошадей, повис и ни в какую! Те его плетьми, а он хоть бы что!

«Только через мой труп!» — кричит. Уже совсем осип, голосу лишился.

А один из офицеров с усмешкой и говорит:

— Ежели вы так на этом настаиваете, то пожалуйста!

Выхватил револьвер и застрелил хозяина. И поскакали себе дальше, туда, на Кущевку… Я все видел своими глазами. Что тут было с хозяйкой, и рассказывать не хочу. Уж очень это страшно, паря… А тут тебя нелёгкая дёрнула…

— А чего она на меня-то налетела. Я-то тут при чем?

— Видишь ли, — продолжал дед, — ты ведь тоже из белых. Да начал с неё требовать. Вот она и не вытерпела… Человек она богатый, значит душа у неё наскрозь белая. А как ей любить белых, коли они мужа её убили. Теперь вот пришли красные; сказывают, они богатеньких вот-вот прижимать начнут. За что же ей любить красных? А ты её взял и растревожил. Вот и оказался в ответе и за белых и за красных!

— Она всё-таки злая баба! — твердил своё Вадимка.

— Я на своём веку повидал немало хозяев и скажу тебе так: хозяин, чтобы свой интерес соблюсти, всегда норовит гнуть дело не в твою, а в свою сторону.

— Но человек бедный тоже должен соблюдать свой интерес? — перебил старика Вадимка.

— …Оно конечно, да только хрен цена этому. Богатый всё равно осилит нашего брата. Это уж я на своей шкуре испытал. Всю жизнь работаю, как вол, ничего не приобрёл! Что вот на мне, только и моего… Небом покрыт, полем огорожен.

— А чего же вы стали заступаться за хозяйку, когда я с ней заспорил?