— Нынче на рассвете я увидел двух змей, одну крылатую, а другую без крыльев. Эта вторая свернулась клубком на полу почти на том месте, где ты стоишь: она шипела и разевала пасть, готовясь к атаке, и яд капал с ее клыков. Крылатая не давала ей поднять голову, кружила над ней и била крыльями по глазам. При этом она пыталась взлететь выше, но не могла, потому что их хвосты были связаны. Я пытался разгадать эту загадку, но ты, сынок, не ведая того, открыл мне ключ к ее решению. Я увидел, что Меркурий, летучая природа, неразрывно связан с Серой, природой устойчивой: усиливаясь, он одновременно усиливает и подавляет ее. А что это, как ни первая стадия герметического процесса? В сосуде влияние Меркурия дает материи пеструю окраску; в человеческом теле оно вызывает лихорадку и брожение жизненных соков; среди людей — смущение умов и выход подавленных желаний. Клятвы, данные в это время, все недействительны, ибо будут нарушены. Но господство крылатой змеи длится недолго — не пройдет и сорока дней, как Меркурий уступит Сатурну, господину черного цвета. Чернота — знак гниения; философы называют ее западом, затмением, головой ворона, смертью. Людям она сулит помрачение рассудка, телесную слабость, летаргию; миру — разрушение, порчу, торжество лжи, раздоры и предательство.

— Но, мэтр, — заметил Ренье, — куда уж темнее? Разве тьма египетская падет на Нидерланды. Порча, раздоры и предательство давно пируют в наших землях, и, думаю, сорока лет не хватит, чтобы выжить их отсюда.

— А я говорю — сорока дней не пройдет, и наступит «час тьмы», и хуже будет, если он не наступит! — воскликнул старик, стукнув по подлокотнику. — Движение природы и благодати противоположно, но благодатью и природа очищается. Природе противно умерщвление, но лишь из него рождается новая жизнь.

— Чью смерть вы видите, мэтр? — спросил Ренье.

Старик опустил взор.

— Того, кто будет призван Господом, — пробормотал он чуть слышно. — Кто принесет себя в жертву воле Божьей, в Боге же обретет покой свой. Огонь разожжен, и материя приведена в движение. Черный цвет — ключ и начало Делания, за ним приходит белизна, Сатурн уступает место Луне, душа воскресает, прах и вода делаются воздухом, а земля вступает в союз с небом.

Сквозняк прошел по комнате, леденя всех, кто в ней находился. Потом Ренье взмахнул рукой и рассмеялся, разрушив оцепенение.

— Если мир — яйцо, стоит хорошенько окатить его кипятком, чтобы стал белым с золотой сердцевиной. Зря я не вздул ублюдков господина де Берга, славный костер сложился бы из этих полешек. Спасибо за науку, мэтр, в другой раз уж не стану сдерживаться.

Виллем Руфус пришел в себя и поглядел на него с беспокойством.

— Не спеши, сынок, и не извращай мои слова. Отец де Лилль говорил: «Грейте умеренно философский раствор в сосуде». От сильного жара сосуд лопается, и материя пропадает. Также пропадет и жизнь, ведь тело человеческое — сосуд, нежнее и тоньше венецианского стекла.

Пикардиец рассеянно кивнул, но подумал о другом.

— Мэтр Виллем, уверен, книгу звезд вы читаете так же легко, как земные знаки. Астрология, верно, для вас, что букварь для школяра.

— Ох, Ренье, — покачал головой старик, — право же, не стоит придавать большого значения подобным вещам. Не спорю, астрология — подспорье философу, она дополняет наши знания о природе, но следует помнить, что земля и небо — книга, написанная на разных языках, но одной рукой. И на земле, и на небо все говорит об одном, а коли так — дважды перечитывать одну страницу надо лишь тогда, когда смысл не ясен. Мои глаза и раньше хорошо различали лишь то, что вблизи, поэтому я редко обращаю их к звездам. Если хочешь, вот тебе мой совет: не ищи ключ нашего Делания в астрологии, магии и каббале. Знаю, многие так поступают — никогда не начинают процесса, не осведомившись, благоприятно ли влияние планет… Astra inclinant, non necessitant [50] . Остальное — мишура, милая сердцу суфлера, и… Ренье! Ренье! Куда же ты?

Но пикардиец, не сказав ни слова, выскочил на улицу.

Он пришел на Овечью улицу и постучал в дверь старого каменного дома с соломенной крышей, раскрашенной под черепицу. На втором этаже скрипнули рассохшиеся ставни, и хриплый голос неприветливо прокаркал в открывшуюся щель:

— Кого еще дьявол принес, на ночь глядя?

— Здесь живет Симон де Врис, бакалавр богословия? — спросил пикардиец.

— А тебе что за дело?

— Такое дело, что я его ищу.

— Много таких шляется вокруг и ищет, что ни попадя. У меня на каждого хватит помоев — и на твою долю хватит, если не уберешься!

— Да тебе стоит лишь рот раскрыть, чтобы загадить все вокруг, — нетерпеливо крикнул Ренье. — Эй, старая волынка! Где Симон де Врис?

— Где, где! В хлеву, в луже, в трактире, под хвостом у сатаны — ищи, где хочешь, а здесь его нет! — Ставни захлопнулись, напоследок осыпав пикардийца древесной трухой. Ренье с досадой пнул косяк. Вдруг дверь приоткрылась, и пышнотелая девица, высунувшись наружу, как опара из горшка, громко шепнула:

— Если господин ищет Симона, то он на верном пути. Симон ушел, но обязательно вернется, не сейчас, так к утру. — Она подмигнула пикардийцу и скрылась.

— Благослови Господь добрые сердца и пригожие мордочки, — пробормотал Ренье.

Предстояло ждать, и он подумал, не отправится ли ему в трактир у Намюрской заставы, чтобы скрасить ожидание. Но, не пройдя и половины пути туда, пикардиец услышал неровный стук деревянных башмаков и увидел человека, который, качаясь из стороны в сторону, брел ему навстречу. Некогда черная, а теперь расцвеченная всеми оттенками грязи мантия клоками свисала с его тощих плеч. Шляпы на нем не было, и всклокоченные волосы закрывали опухшее от пьянства лицо, из-под них при каждом вздохе вырывались свист и бульканье и летели брызги слюны. Тяжелый винный дух плыл вокруг прохожего, как облако. В двух шагах от пикардийца человек внезапно согнулся, точно циркуль, и уперся ладонями в стену ближайшего дома — его рвало.