Лютня смолкла, и в окне показалось румяное женское личико, а за ним — еще одно.

— Что за трубач трубит атаку в этих стенах? — спросила первая, красивая молодая дама в малиновом платье, белокурая и свежая, как наливное яблоко, с темными живыми глазами, в которых искрился смех.

— Не трубач, а петух, — подхватила вторая, по виду служанка, но уступающая госпоже лишь богатством наряда. — Петух взлетел на стену и голосит на весь двор, блудник этакий!

— А ты, стало быть, курочка? — сказал ей Ренье. — Подать тебя в винном соусе — славное будет угощение.

— Не про твою честь, — ответил она, показав ему язык. — Ты и на петуха не похож, такой серый да ободранный.

— Из перьев супа не сваришь, милая птичка. Навар дает то, что под ними.

— Очень надо заглядывать тебе под перья, — фыркнула служанка.

— А я бы не прочь тебя ощипать. Ведь сказал мудрец: nuda veritas [49] , что значит — истина узнается без одежды.

Служанка вспыхнула, а дама рассмеялась.

— Кто же ты есть, странный господин? — спросила она. — Говоришь, как ученый, но что за убор на тебе? Твой плащ усыпан ракушками, шляпа усеяна образками, на руке — четки. Господа ученые, я слышала, чудно одеваются, но ты, право, чуднее всех.

Ренье сдвинул шляпу на затылок.

— Я побывал у святого Иакова в Компостеле.

— Так значит ты паломник, — сказала дама, — из тех, что ищут милости Божьей и его святых.

— Я дал обет приветствовать святого Иакова лицом к лицу и исполнил его.

Дама перекрестилась.

— Благое дело тебе зачтется. Однако скажи, ответил ли святой на твое приветствие?

— Поначалу он меня не заметил. Но когда я поднес ему в дар свечу весов в четыре фунта, он как будто улыбнулся и наклонил голову. А когда я уходил, на меня вдруг пролился дождь из раковин — некоторые как прилипли к плащу, так и остались на нем.

— Вот чудо! — воскликнула дама. — Какой добрый святой! Он всем дарит раковины?

— Всем, кто просит, и даже тем, кто не просит, — ответил Ренье. — Этих раковин у него большой запас, их выносит море по соседству.

Дама вздохнула.

— Воистину святые дары. Хотела бы я рассмотреть их как следует.

Пикардиец с удовольствием оглядел ее румяные щеки, лилейную шейку и пышные груди, прижатые слишком тесным корсажем.

— Хотел бы и я показать их вам поближе, сударыня.

— Стало быть, мы желаем одного и того же, — кивнула она, бросая на него нежный взгляд. — Как жаль, господин паломник, что тебе нельзя будет придти ко мне. Его преосвященство, мой опекун, радея о моей добродетели, запретил мне принимать посетителей здесь в покоях. Я поклялась ему в этом.

— Похвальная, благородная забота, — сказал Ренье. — Но добродетель — такая ценность, которую лишь скряги держат под замком.

— И все же я должна сдержать клятву, если не хочу погубить свою душу. Верь, господин паломник, без благословения святого отца ни один мужчина не переступил моего порога.

— А как насчет окна? — спросил пикардиец.

— О нем речи не было, — ответила дама. — Но окно высоко, а лестницы у тебя нет.

Но она вдруг вскрикнула, потому что Ренье вскочил и побежал по ограде к стене, в которую она упиралась. Это была стена старого птичника. Когда-то его крыша была прямо под окнами женских покоев, но теперь солома осыпалась, а стропила сгнили, и от желанной цели пикардийца отделял провал в добрых восемь футов. Не останавливаясь, Ренье прыгнул и упал грудью на край окна.

Женщины поспешно втащили его внутрь.

— Храни его Господь! — воскликнула служанка, с восторгом глядя на гостя. — Что за отчаянный молодчик!

— Пойди-ка постой у двери, — велела ей хозяйка. — Если кто спросит, скажи, что я молюсь святому Иакову о здоровье его преосвященства.

И служанка ушла с большой неохотой.

А дама без помех смогла рассмотреть «дары святого» и все прочее, что ей было угодно.

Епископ не торопился покидать замок, и прошел слух, что от ванны, принятой с дороги, к нему вернулась прежняя немощь. Однако повара трудились, не покладая рук, и каждый день в хозяйские покои отправлялись жареные цыплята, и рыба, и дичь с соусом и гарниром, и сыр, и вина, и сладкие пирожки — хватило бы на десяток больных и еще осталось.

А Ренье с дамой, которую звали Бриме де Меген, проводили эти дни в согласии и веселье. Но, чтобы не погубить души своей любезной, пикардиец по-прежнему приходил и уходил через окно.

Как-то Бриме сказала ему:

— Ты и вправду отчаянный, Ренье. Кажется, ты ничего не боишься. Обидно, что такой молодец сидит над плесневелыми книгами. Из тебя вышел бы хороший ландскнехт, не хуже тех, что служат римскому королю.

— Я люблю кровяную колбасу, но не хочу ею становиться, — ответил Ренье.