— Отправишься туда, только сначала мы опрокинем по кружке. Ей-богу, мэтр Якоб, я так рад, что встретил тебя! Средь всей нашей ученой братии лишь к тебе одному я питаю искреннюю дружбу и уважение.

Улыбчивая хозяйка поставила перед ними две большие кружки ламбика — крепкого лёвенского пива.

— Выпьем! — сказал Ренье и жадно припал к своей. При этом от него не укрылось, что Якоб ван Ауденарде едва омочил губы.

— Еще пива! — крикнул пикардиец и, схватив кружку Якоба, осушил ее до дна.

Субдиакон сидел как на иголках. Ренье хлопнул его по плечу:

— Выпьем за нашу встречу. Храни тебя Господь, друг мой, вовеки веков!

— И тебя, мэтр Ренье. Не лишняя ли эта кружка?

— Кто ведет счет кружкам опустевшим? Выпьем! Когда мы виделись в последний раз… помнишь? Перед моим уходом… Мы собрались на нашем месте… но т-сс… о нем молчок… Все там были: и ты, и я, и толстяк Абель Янсон, и Дирк ван Бовен, и Михель Ламбо, и Антониус, чванливый старик … Ха, Антониус под крышей святого Антония!

— Бог с тобой, мэтр Ренье, — произнес Якоб ван Ауденарде. — Ты пьян, любезный.

Ренье бестолково помотал головой, будто она и впрямь отяжелела, сам же исподтишка наблюдал за субдиаконом. При каждом названном имени тот бледнел все сильнее. Пикардиец продолжал пить и балагурить, а его речь становилась все громче и бессвязней. Гримасничая, он поднес палец ко рту, потом снова коснулся запястья.

— Мы ведь так делали, мэтр Якоб? Я ничего не забыл. «Поручение, что дано нам никем иным, а только лишь Господом, мы обязуемся выполнить до конца», — в этом мы присягали Единому… Что ж, я прошел путь между «тем, что вверху» и «тем, что внизу». Я видел звезду в небе и цветы на невспаханном поле. Скажи, святой Антоний до сих пор держит над нами щит?

Субдиакон подпрыгнул, как ужаленный.

— Хватит! Ты не в себе, сам не ведаешь, что говоришь…

Ренье обхватил его за плечи и заставил сесть рядом с собой.

— Радость моя — говорить, делать, молчать, — прошептал он, тяжело дыша ему в ухо.

— Золотые слова, мэтр Ренье, — ответил Якоб. — В закрытый рот и муха не влетит — да будет так. А теперь прошу, дай мне уйти — меня ждут важные дела.

— Я пойду с тобой, — сказал пикардиец.

— Право, не стоит, — произнес субдиакон.

— Ты идешь в Лакенхал, я тоже — стало быть, нам по пути.

— Мэтр Ренье, наши пути давно разошлись, — сказал Якоб. — Не хотел печалить тебя, но многое изменилось, с тех пор как ты покинул нас. Дирка ван Бовен лишили лицензии и изгнали из города без малого год назад. Со старым Антониусом проделали бы то же самое, но по милости Божьей еще раньше его доконала водянка. Михель Ламбо сбежал к французам. Многие думали, что и ты неспроста оставил Лёвен. Увы, святой Антоний более не наш сюзерен. Того, о чем ты говоришь, не стало, говорить, и даже вспоминать об этом — опасно.

— Но почему? — спросил Ренье, слушавший очень внимательно. Якоб прошептал:

— Потому что собака, открывшая пасть, получает расплавленный свинец в глотку… — И он вскочил и выбежал из трактира, прежде чем Ренье успел его удержать.

«Черт бы побрал тебя с твоими загадками! Вообразил себя философом и считаешь за благо темнить там, где и без того темно», — подумал раздосадованный пикардиец.

Расплатившись, он вышел на площадь.

Толпа, за которой он следовал от Лакенхала, еще выросла и запрудила половину Старого рынка. Это были сплошь фламандцы — самая многочисленная нация университета, куда входили также брабантцы, гельдернцы и голландцы, и кое-кто из Намюра, Геннегау и Люксембурга. К школярам присоединились бакалавры, а впереди был все тот же долговязый молодчик, чье лицо от крика потемнело и сморщилось, точно печеная луковица. Вокруг него сновали рыбешки помельче. Они кричали:

— К черту французов! К черту отрыжку! Сатана их выблевал — пусть же слижет обратно!

А другие орали:

— Дави немцев! Дадим им пинка! Спляшем у них на брюхе!

Ренье увидел, что многие спешат покинуть площадь. Но из окрестных улиц навстречу им выбегали другие: они вливались в толпу фламандцев или становились напротив — и через несколько минут Старый рынок стал похож на бочонок с перебродившим пивом, готовым лопнуть в любой момент.

Вдруг paupers закричали:

— Бей! — и вспыхнула драка.

Французы лупили фламандцев, фламандцы дубасили французов, и те, и другие нещадно колотили немцев, пока все не перемешались в одной общей свалке.

Ренье и глазом моргнуть не успел, как очутился в гуще драки. На него налетели с двух сторон, и он вынужден был отбиваться. Но хотя он, не жалея сил, отмахивался посохом, его схватили за плащ и в тот же миг повалили на землю и едва не затоптали.

Потом раздались крики:

— Стража! Стража идет!

И подобно бочонку, из которого выбило затычку, Старый рынок начал стремительно пустеть. Толпа отхлынула к улице Намсестрат и коллегии Святой Троицы. Тех, кто едва мог двигаться, товарищи тащили под руки. На площади остались лишь немногие, кого не успели унести: в беспамятстве они валялись на булыжной мостовой среди вывернутых камней, лоскутьев одежды, обрывков бумаги, вырванных волос и выбитых зубов.