День перевалил на вторую половину: часы на церкви святого Петра отбили nona, девятый час [40] , вновь созывая людей на работу, меж тем как занятия в университете уже завершились. Школяры разбрелись по улицам: paupers, имеющие «привилегию бедности», в залатанных плащах с холщовыми сумками через плечо, ученики побогаче с грифельными досками под мышкой и связками книг в руках, и иные — разряженные, точно павлины, невзирая на строжайший запрет университетских статутов. Сбившись в группы, подобно шумным птичьим стаям, все они громко переговаривались, а то кричали во все горло; спорили, хватали друг друга за рукава, ругались и выли, точно мартовские коты.

Из их криков и разговоров Ренье узнал, что нынче на факультете богословия состоялся диспут, который вел ученый доктор из немцев; была объявлена тема — Coincidentia oppositorum [41] , собравшая немало народу. Но вопреки сему ничто не могло примирить противоречий сегодняшнего дня, и собрание пришлось завершить до срока, чтобы между нациями не вспыхнула драка.

Ибо в этом доме науки, как и по всей стране, говорящие по-фламандски и те, для кого родным языком был французский, не желали иметь друг с другом ничего общего.

Возле Лакенхала, дома суконщиков, часть которого город милостиво передал университету, шумела толпа школяров, в центре которой длинный, как шест, фламандец в желтом колпаке выкрикивал пронзительным голосом:

— Петух! Петух! Свернем шею французскому петуху!

Толпа двигалась к Старому рынку, и Ренье поневоле замедлил шаг, так как обойти ее было невозможно. Вдруг он увидел знакомое лицо — по другой стороне улицы семенил Якоб ван Ауденарде, субдиакон церкви святого Антония и тайный алхимик, с которым Ренье сошелся до того, как отбыть в Компостелу. Оба остановились, и субдиакон смерил пикардийца недоверчивым взглядом.

— Мэтр Ренье? Это и вправду ты? — спросил он.

— На кого это похоже, по-твоему? — усмехнулся пикардиец, протянув ему руку. За прошедшее время Якоб ван Ауденарде как будто стал ниже ростом, но еще шире раздался в боках; поредевшие волосы тонкими сальными прядями спускались на его плоский лоб, бледные уши и жирный затылок, нос, торчавший посередине лица, словно сучок, чуть подрагивал.

Субдиакон опасливо коснулся покрытых ссадинами костяшек Ренье и отвел взгляд.

— Уж и не знаю… Тебя долго не было. Прошел слух, что ты умер, но, коли глаза меня не подводят, на мертвеца ты не похож.

Пикардиец расхохотался.

— Кто же, почтенный мэтр, можешь с уверенностью сказать про себя — жив он или мертв?

— Не говори так, — перекрестился Якоб ван Ауденарде. — Уж я-то знаю, что я наверняка жив!

— Счастливец ты, раз знаешь это. Но кто-то ведь может сказать обратное, — возразил Ренье. — И чьим словам верить?

— Довольно! — воскликнул субдиакон. — Подобные речи смердят адской сковородой. Хвала Господу, ты здесь, мэтр Ренье! Что до слухов, признаюсь, я им не верил. Но ты исчез так внезапно — право же, тут всякое придет в голову. Где же тебя носило, друг мой?

— Я совершил паломничество, — ответил пикардиец.

Якоб кивнул.

— Да, на тебе ракушек больше, чем под столом в устричной лавке. Что ж, богомолье — дело благое и угодное Господу. В какую сторону он направил твои шаги?

— К месту, отмеченному звездой.

— К святому Иакову? Славное, славное дело, — повторил субдиакон.

— И я так думаю, — сказал Ренье.

— Прежде я не замечал за тобой такого благочестия, — заметил Якоб.

— Не только благочестие направляет страждущие души. — И пикардиец коснулся пальцами запястья, будто натягивая перчатку — это был тайный знак, которым обменивались при встрече его друзья-алхимики.

Рыхлое, как овечий сыр, лицо субдиакона вытянулось и побелело. Он судорожно вздохнул и перекрестился.

— Верные слова, мэтр Ренье, не одно благочестие, но и любовь к Господу нашему Иисусу Христу, и вера в незыблемость и святость нашей матери-церкви, ее устоев и обычаев. Вера ведет нас к истине, Господь над нами и зрит каждого…

— Что такое, любезный мэтр? — прервал его пикардиец. — Что это — проповедь? Нынче ведь не воскресенье.

Якоб растянул.

— Вижу, ты устал с дороги, — сказал он. — Тебе бы отдохнуть да сменить одежду — твоя вся в пыли. Есть у тебя, где остановиться? Если нет, ступай в «Лебедь», там добрая еда и мягкая постель, а хозяйка весьма любезна. Ступай же, а завтра, если пожелаешь, увидимся вновь, и ты потешишь меня рассказом о том, где был и что видел.

«Нет, так просто ты от меня не отделаешься. Твоя рожа сочится елеем, а глаза мечутся, точно крысы в крысоловке. Что-то здесь нечисто», — подумал Ренье и, схватив субдиакона за руку, потянул его за собой.

— Твоя правда, почтенный! Я покрыт пылью снаружи и изнутри: ту, что снаружи, легко стряхнуть, остальное пусть смоет выпивка. Выпьем вместе! Я вернулся домой, я счастлив! Выпьем, друг мой, за твое и мое здоровье!

— Я бы с радостью, но у меня дело в Лакенхале, — ответил Якоб ван Ауденарде. Но Ренье втащил его в трактир и едва ли не силой усадил за стол.