Шрифт:
Во время поездки в Болгарию (сентябрь 1984 года) «у нее была своя связь с Михаилом Сергеевичем, тем не менее она спрашивала меня каждое утро:
— Какая информация из Москвы?
Она старалась выяснить новости по моим каналам, как будто чего-то ждала. Чего? Можно было лишь догадываться: тогдашний Генеральный секретарь ЦК КПСС Черненко был неизлечимо болен…
— Все в порядке, все нормально. Ничего чрезвычайного, — отвечал я…
Последнее солнечное утро застало нас в Варне, отсюда мы должны были лететь в Софию: прибывал Горбачев. Снова, как всегда:
— Какая информация из Москвы?
Мои догадки подтвердились. В самолете в этот последний совместный наш с нею перелет Раиса Максимовна интересовалась подробностями моей службы у Брежнева, расспрашивала, как была организована охрана, кто подбирал обслугу, каков был состав обслуживающего персонала — повара, официанты, уборщицы, парковые рабочие… кто еще? Расспрашивала о структуре и взаимоотношениях охраны и обслуги.
— Возможно, к этому разговору мы еще со временем вернемся, — сказала она и подвела итог поездки:
— Все у нас прошло вроде нормально, все хорошо.
Тайное стало явным. Черненко был еще жив, и жить ему оставалось полгода, а Раиса Максимовна уже готовилась стать „первой леди“ страны».
Да, готовилась! Готовилась столь интенсивно, что хочешь-не хочешь, а подозрения усиливаются. В одну цепочку выстраиваются: копченая скумбрия «а ля Федорчук», рекомендация высокогорного курорта «а ля Чазов и Горбачев», нетерпеливые ожидания чего-то «а ля Раиса Максимовна» и непонятная, необъяснимая, скоропалительная, быстротечная смерть маршала Устинова!
Устинов, если бы смерть Черненко произошла раньше, вне всякого сомнения, твердо и прочно стал бы новым Генсеком! Но Устинов умер в кремлевско-чазовском люксе не только раньше Константина Устиновича, но и из-за ерундовой болячки…
Привезли его в ЦКБ в очень тяжелом состоянии. Черненко, как только представилась такая возможность — а он в это самое время был также частым гостем больницы — навестил друга. Устинов лежал на кровати и спокойным взглядом смотрел на генсека. Самое странное, что «лежачий» больной утешал «стоячего»:
— Держись, Костя! Твоя болезнь обязательно отступит. Нам не пристало сдаваться…
— Ты-то как сам?
— Долго здесь лежать не собираюсь. Через несколько деньков оклемаюсь и на службу! Работы невпроворот…
Через несколько дней, сразу после операции, Устинов умирает. Для Черненко это сильный удар, от которого он не оправится до самого своего последнего дня.
— Я этого не ожидал от Дмитрия Федоровича, — с горечью признается он в день похорон, когда врачи не отпустили Черненкона траурную церемонию (ему, по состоянию здоровья, находиться долгое время на морозе было абсолютно противопоказано).
Из шестерки «великих» осталось двое — стоявший одной ногой в могиле Черненко и «Андруша» — министр иностранных дел Громыко. Хотя и тому жизни оставалось на полторы дюжины месяцев. Можно допустить, что не согласись Андрей Андреевич собственноручно передать власть Михаилу Сергеевичу на очередном «похоронном пленуме», и траурная музыка у кремлевской стены заиграла бы куда раньше.
Перед новой популяцией кремлевских политиков открывалась широкая, прекрасно вымощенная предшественниками дорога! По ней можно было мчаться с любой скоростью, если только хорошо усвоить и соблюдать «правила движения» и не бросать на произвол судьбы педали сцепления…
Глава 13
Вместо эпилога. Мы и были, и есть, мы и будем…
Вот, пожалуй, и все, о чем мне хотелось бы рассказать в этой небольшой книге. К чему писать большую? Люди сейчас все больше заняты делами меркантильными — добыванием денег, например, и у них очень плохо обстоят дела с наличием свободного времени.
Детектив, возьми его в руки на ночь глядя, и тот из рук валится. А тут книжка про политику, да еще с картинками «из прошлого». Если она не пролистается за три перегона в вагоне метро, между короткой дачной поездкой в электричке или в салоне автобуса, то и покупать ее не стоит…
Не мне об этом судить, дорогие читатели. Я попытался честно рассказать о том, что знал сам, но знал я не так уж и много — на большой фолиант бы не хватило. К тому же его не имело смысла писать после того, как о своих наблюдениях поведали почти все из былого цековского круга: Чазов — изложил свою «версию»; Медведев — написал наиболее честно; Андрей Грачев — рассказал о своем видении; Горбачев — порядочно навспоминал, как он сделал «перестройку», даже не одну, а несколько; Ельцин про эти же самые времена, но со «своей колокольни» прописал многократно…