Шрифт:
Сопровождающие долго говорили с охраной. Показывали какие-то документы. Указывали на часы. Смотрели в сторону «русских товарищей».
Нас пропустили. Машины очень медленно покатили вперед. Снова начались какие-то кусты по обочинам. Поворот, еще поворот… Наконец мы остановились у приземистого бунгало с плотно зашторенными окнами. Свет сквозь них проникал столь слабо, что трудно было нашарить ногами ступени крыльца. А фонари, даже если бы они у нашей делегации и были, зажечь, видимо, не удалось бы…
Кастро вышел навстречу. Он был в привычном зеленоватом френче с майорскими погонами, а на широченном кожаном поясе болтались сразу две кобуры с пистолетами.
С Черненко Фидель обнялся, так как был давним знакомым. Секретарю ЦК Долгих и полномочному послу СССР в Республике Куба просто пожал руки.
— Фидель приглашает пройти в комнату… — проворковал переводчик.
Кастро снял свой пояс с амуницией и передал порученцу.
— Это акт высокого доверия к вам состороны Фиделя, — пояснил шепотом один из кубинцев, хорошо владеющий русским.
Все расселись за небольшим круглым столом. Освещение все равно оставалось скудным. Будто под потолком горела хилая двадцатисвечовка.
— Рауль! — представил нам Фидель своего брата, присутствовавшего при переговорах, и дальше не стал представлять его по должности, но мы и так прекрасно знали его посты: министр обороны, министр внутренних дел, министр безопасности… Как бы теперь сказали — силовой министр!
С давних комсомольских лет, когда мы хором распевали: «Куба — любовь моя!» и «Говорит вдохновенно Фидель — мужество знает цель!» — мне он представлялся человеком небывалым, мощным, монументальным что ли…
И вот он передо мной! Я сижу с ним за одним столом… Мечта сбылась!
Но что это?.. Холодные, бесстрастные глаза, безучастно смотрящие сквозь собеседников. Резкий тон. Безапелляционно судящий обо всем человек. Не привыкший слушать возражения и доводы кудлатый бородач…
«Устал, — решил я про себя оправдать былого кумира, — и находится на пределе человеческих возможностей…»
В ходе беседы говорил один Фидель, изредка прерываемый переводчиком. Суть одна: «США — оплот зла! СССР — единственный друг!»
Разговор о финансовой и экономической помощи Кубе в устах Кастро не нес характер просьбы — это было настоятельное требование, высказанное в резкой и категорической форме.
Черненко не собирался возражать. Политика СССР в отношении к Кубе всегда развивалась так, что любые просьбы-требования удовлетворялись… Пообещали, что все будет в точности выполнено и в этот раз.
В Гавану мы вернулись лишь утром. Дорога была столь же непонятной и таинственной, напоенной ароматом незнакомых растений, наполненной ночным посвистом чужих птиц и пылью, пылью, пылью… Утром, как ни в чем не бывало, мы вернулись на съезд. Страсти там накалялись еще больше! Каждый выступавший требовал тотчас отправляться в бой с оружием в руках и защищать революцию до последней капли крови. При этом выступавшие глядели в нашу сторону: «Мы обращаемся к СССР — надо тотчас и немедленно вооружить народное ополчение!»
На эти требования нужно было давать ясный, а не уклонный ответ. Сказать «нет», значит стать врагом революции! Сказать «да», значит получить второй карибский кризис!..
Когда Черненко придумал слова, которые произнес в тот день с трибуны кубинского съезда, до сих пор не пойму — за спиной полная мытарств бессонная ночь, тряска, качка и ни минуты нормального отдыха?
— Дорогие кубинские друзья! — сказал Черненко. — Экспортом революции ни мы, ни вы, не занимаемся… Революции рождаются и побеждают в каждой стране по-своему. Но и экспорт контрреволюции недопустим. Это империализм должен знать!..
В зале раздались оглушительные аплодисменты. Острота вопроса несколько начала спадать, страсти стихать.
А мне Черненко потом сказал:
— Да-а-а… Не хорошая вообще-то фраза получилась… Я ее говорю, а сам про Чехо-Словакию вспоминаю. В 68-м войска ввели… А? Вот тебе и не занимаемся экспортом.
В общем, на мой взгляд, с дипломатическим образованием у Черненко дело обстояло неважно. Не было у него никакого такого особого международного опыта. Партийная убежденность — да, была. А опыта международного, нет, не было. Да он ему, как покажет время, и не потребуется. За те 13 месяцев, что Черненко пробудет в руководителях партии и государства, никуда больше съездить ему не удастся. А из тех поездок, что случились с ним раньше в период пребывания рядовым секретарем ЦК, он не вынес большой охоты к заграничной работе. Да, кажется, и не очень любил ездить по странам и континентам. Хотя, тут я не совсем прав.
Франция произвела на Черненко незабываемое впечатление. И хоть с их коммунистическим лидером Жоржем Марше отношения у Константина Устиновича не сложились (меж ними были принципиальные разногласия о возможных путях строительства социализма в СССР и во Франции), с его замом Гастоном Плиссонье все обстояло самым лучшим образом.
Черненко сразу оценил французскую кухню! Человек он был в общем не очень предрасположенный к кулинарным изыскам, любил и капустку квашеную, и пельмени сибирские, но и устрицам французским отдал однажды должное… Произошло это в Париже. Гастон Плиссонье пригласил русских товарищей в пригородный ресторанчик, которым, как следовало из объяснений, владел «коммунист со съезда».