— Даже видел, — скромно похвалился Левко. — Издалека, правда.

Павлов подошел к Илзе.

— Я распорядился, тебя отвезут домой.

— Мне не надо домой, мне надо в больницу, — сказала Илзе. — Я же тебе говорила.

— Езжай, куда надо, — разрешил Павлов.

— А ты? — спросила она.

— Я должен срочно уехать в командировку. — Павлов проводил взглядом приглянувшуюся даму. — Червонец такой завал оставил. Хоть бы перед смертью с бумагами разобрался, скотина.

— Он же не знал, — тактично напомнил Широков.

— Что? — отвлекся Павлов. — Да, конечно, не знал. Поехали, Сережа, пора.

— Надолго? — спросила Илзе. Дама села в автомобиль, нарочито сверкнув точеными икрами.

— Я думаю, на недельку, — предположил Павлов.

В конце аллеи, храма и стоянки собеседники остановились.

— Я вот человек маленький, — сказал Левко, — а вот вам, к примеру, после смерти, извините, конечно, такой монумент оставят?

Охранник подумал.

— Может быть. — Он открыл дверь своего чероки. — Счастья вам.

— И вам, — ответил Левко. — Хорошо вы живете.

— Хорошо, — согласился охранник. — Только мало.

Он хлопнул дверцей, машина уехала. Левко поднял глаза на луковки храма, перекрестился, поклонился в пояс и вошел внутрь.

Пройдя через крестильню, Левко вошел в комнату старосты. Румяный священник после службы и отпевания усопших переодевался в штатское, мурлыча под нос популярную мелодию.

— Разрешите позвонить, батюшка? — попросил Левко.

— Ради Бога, — разрешил священник.

Левко взял трубку.

— У вас таксофон на улице сломан.

— Ребятишки озорничают, — объяснил священник. — Тьфу, зараза, прости Господи, — выругался он. — Как привяжется, нипочем не выбьешь. А ведь грех. Мне канон петь, а эта дрянь в голове вертится.

— А вы вспоминайте классику, батюшка, — посоветовал Левко. Вагнера, Леонковалло. — Он набрал номер. — Помогает.

Широков наблюдал за свиданием через охранный монитор в секретарской. Камера была установлена так, что он видел Павлова спереди, а даму только сзади, зато имела эффект приближения, а монохромный экран и верхний ракурс делали изображение изысканно сексуальным. Павлов сидел в глубоком кресле, не сняв плаща, шляпы и перчаток. На подлокотнике покоилась костяная ручка длинного зонта. Дама сбросила плащ и, едва покачивая бедрами, принялась расстегивать длинную молнию обтягивающего платья. В секретарской мягко зажурчала телефонная трель. Широков снял трубку, послушал.

— Он занят, подождите минутку… — Он положил трубку рядом с базой и продолжал подсматривать.

Сбросив платье, она осталась в кружевном корсете, к которому длинными резинками были пристегнуты чулки, в туфлях на шпильке и шляпке с вуалью. Дорогое черное белье выглядело стильно и траурно. С профессиональной медлительностью дама спускала трусики. Рука Павлова сжала рукоятку зонта. Она сняла шляпку, положила на монитор компьютера, прикрыв вуалью экран. Лица девушки Широков не видел, но что-то изменилось в лице Павлова.

— Надень, — приказал он.

— Чего? — наивно удивилась девушка, выдав говором простоту провинциалки.

— Шляпу надень, и иди сюда.

Видимо, вуаль, вдохновляла Павлова больше, чем лицо банальной потаскушки. Голос звучал глухо, угрожающе, с легкой хрипотцой. Она надела вуаль и опустилась на колени. Надвинув шляпу на глаза, он предоставил ей действовать самой.

— Шеф, телефон, — по селектору передал Широков.

Павлов взял трубку.

— Да. — Он поморщился, то ли от голоса в трубке, то ли от неосторожных ласк. — Спасибо, все было исполнено блестяще… Приятно работать с профессионалами. — Он отпустил зонт и положил руку ей на голову. — Да, сегодня же, если вы, конечно, не заняты…

Дама что-то промычала, он сомкнул пальцы, сминая шляпку.

Священник в штатском переминался с ноги на ногу у двери.

— Понятно, благодарю. Рад был познакомиться, до свидания. — Левко положил трубку.

— Вы правы, — сказал священник. — Действительно, помогает. — Он сочным басом запел арию Мефистофеля, дирижируя себе рукою. — Люди гибнут за металл, тра-та-та-та-та.

Поставив ногу на стол девушка натянула один чулок, щелкнула застежкой. Павлов потерял к ней интерес, задумался, мелодично позванивая льдом в бокале. Широков изредка поглядывал краем глаза. Она натянула второй чулок.

— Надо отдать деньги, — сказал Широков.

— Разумеется, — сказал Павлов.

Девушка щелкнула резинкой трусиков.

— Надо отдать, коли взять нельзя, — продолжал Павлов. — Мы же порядочные люди.

Она застегнула молнию на платье, надела плащ, взяла шляпку.

— Испортил вещь, противный… — Вульгарная интонация резанула слух, не сочетаясь с изысканной внешностью. — Теперь на помойку выбросить придется.

Павлов достал из бумажника деньги, протянул ей. Она притворно смутилась, беря их.