Я осмотрелся в гараже. Если не считать расположенного по стенкам хлама, огромное помещение можно было бы назвать пустым. В его центре стоял олень. Это был подарок отца. Уже третий Новый год у каких-то летчиков он покупает выпотрошенную тушу оленя и дарит ее нам с братом. По-видимому, это уже стало обычаем, частью ритуала. К массе новогодних символов и обязательных действий добавилась еще и обязательная разделка оленя. Но в этом году брат остался в Хабаровске, и мне предстояло заниматься этим в одиночестве. К тому же брат отказался и от своей части туши, сказав, что его морозильная камера еще полна прошлогодним запасом.

Так вот, мяса в олене примерно шестьдесят килограммов. Если съедать в день по полкило, должно хватить на сто двадцать дней. Если учесть, что человек питается разнообразно: иногда ест птицу, иногда рыбу, иногда только овощи, а если уж и ест мясо, то не обязательно это должна быть только оленина; если учесть, что человек не всегда питается дома, временами соблюдает православные посты, а иногда очищает организм и не ест вообще, то одного оленя ему хватит, кажется, до конца дней. Чтобы подбодрить себя, я потихоньку запел:

Под такое вот мурлыканье я нашел рабочие белые перчатки, взял ножовку и сделал несколько насечек по туше. Помню, когда мы с братом первый раз разделывали оленя, кроме ножовки взяли топоры. Мой младший брат несколько крепче меня здоровьем и как-то лихо завинчен на молодецкое удальство. Пока я замешкался, он стал рубить оленя топором… Никогда не рубите мерзлого оленя топором. Отлетают мясные щепки и могут попасть вам в глаз или рассечь бровь. К тому же это нерационально, неэстетично и даже как-то неэтично, но, самое главное, это не быстрей, чем ножовкой. Если разделывать тушу ножовкой, получаются только мясисто-костяные опилки. Со всей туши, думаю, не больше пятисот граммов. Совсем иные правила существуют для разделки парного мяса, там уж точно щепки не отлетают, а ножовка, скорее всего, завязнет. Но все это дело навыка и сноровки. Если уж вы решили разделать мерзлого оленя ножовкой, важно помнить, в каких кастрюлях вам придется варить или размораживать это мясо, не лениться и отпиливать именно такие куски.

Через час работы я почувствовал утомление. Спилив тонкий кусочек мяса, я присел на стул, достал фляжку и, сделав два коротких глотка, зажевал их мясом.

По моим ощущениям мясо диких животных очень сильно отличается от «домашнего». Всем этим оленям, кабанам, лосям не приходится тупо стоять в стойле, они носятся в поисках пищи, дышат свежим воздухом, защищают свою жизнь. От этого их мясо наполнено кровью, а кровь адреналином. Оно имеет специфический красно-коричневый цвет. От двух глотков водки и куска мяса по моему телу разлилось тепло. Я медлил снова приниматься за работу. Воспоминания не заставили себя ждать.

Не думаю, что моя студенческая жизнь в дальневосточном захолустье как-то выделялась во всей залихватской массе студенческих жизней. Моя флегматичность до поры до времени оберегала меня от всевозможного экстрима. Я ровно учился, был на хорошем счету у преподавателей и квартирной хозяйки. Так спокойно я и окончил бы вуз, принял бы из сухих рук ректора диплом и покинул бы Хабаровск, оставив в памяти несколько приятных воспоминаний. Это было бы именно так, если бы я не встретил на четвертом курсе Надю Васильеву. Она училась на курс младше, в другом вузе, на отделении восточных языков. Надя была из тех девушек, при общении с которыми во внутреннем мире начинается борьба между частью, где еще жива память об Александре Грине с его «Алыми парусами», и частью, где уже поселилось и дает о себе знать чисто мужское, животное желание обладать. Это только потом становится понятно, что борьба этих начал и есть нормальная реакция на женщину. А тогда я лишь заметил у Нади одну особенность. У нее совершенно не было того самого «личного пространства», о котором так любят рассуждать психологи. Даже незнакомый человек мог приблизиться к ней вплотную, и она бы не отшатнулась. В нашем взаимном влечении было много животного. Я не сексолог и могу рассуждать только обывательски, на уровне обыденного сознания, так вот, я полагаю, что мы как-то подходили друг другу физически, словно слепленные однажды из одного куска теста или плотно прилегающие друг к другу детали одного простенького механизма. Мы оба ощущали это родство, оно проявлялось только во взаимной пластике движения, в сфере только тех областей жизни, которых человеческий разум касается лишь вскользь. На следующий же день после студенческой вечеринки, на которой мы познакомились, она уже переехала ко мне, в квартиру, которую я снимал. С первой нашей близости я знал, чего она хочет, она без слов понимала, чего хочу я, я мог, не спрашивая ее, составить список ее любимых блюд, а она так же, не спрашивая, могла купить лосьон после бритья или сорочку, точно зная, что она будет мне по вкусу, подойдет по размеру и станет моей любимой вещью. Но все, что выходило за рамки этой телесности, вызывало в нас острое, взаимное непонимание. Мне чужда была музыка, которую она любила, — легкая, как мне казалось, глупая, и занятие айкидо, ее подруги за пределом нашего общего круга меня угнетали, ей же был совершенно неинтересен мой юридический мир, моих любимых писателей она тоже не читала. В общем, если говорить начистоту, нам не о чем было даже поговорить. Уже спустя неделю нашей совместной жизни начался длительный период выяснения отношений, «холодной войны» с хлопаньем дверей, перерывами на жаркий секс, а дальше — опять хлопанье дверей, собирание вещей и прочее, и прочее. Последние два года моего проживания в Хабаровске в наших отношениях было несколько переломов, мы то сходились, то снова порывали друг с другом, я знал о ее мужчинах, она — о моих коротких связях. И вместе с тем я готов был уничтожить любого, кто мог причинить ей боль, и знал, что, если она узнает, что со мной случилось несчастье, она будет первая, кто окажется рядом. Мы могли ненавидеть друг друга, но представить, что кто-то из нас ушел навсегда, было невозможно. На вечеринке по поводу получения дипломов мы были прекрасной парой, хотя и не были близки уже два или три месяца. Она в персиковом облегающем платье, я в светло-коричневом летнем костюме, оба русые, большеглазые — фотографии получились замечательные. Но уже на той последней вечеринке наши отношения, казалось, покрылись неким романтическим, еще теплым, пеплом. В моем ухаживании, в ее плавных жестах угадывалось желание погреться, насколько это еще возможно, погреться пусть даже у теплого пепла. В тот вечер и последующую ночь мы были особенно чутки друг к другу. Утром следующего дня, пока она спала, я оделся и, наклонившись, сказал: «Прощай». Не открывая глаз, сонным голосом она спросила: «Навсегда?» Я ответил: «Навсегда». — «Прощай», — сказала она. Я ушел.

А ведь думал, что все забудется. Мне вдруг показалось, что все, что находилось в этом железном помещении, все уже давно чужое, все давным-давно не свое. Обычные мерзлые предметы, отражающие память.

Но вот сейчас, когда в моем желудке водка мешается с оленьей кровью, когда возникает это приятное тепло, я думаю о Наде с большим волнением.

Разумеется, в тех наших последних словах было очень много: и усталость друг от друга, и желание наконец-то освободиться и вздохнуть свободно, навсегда избавиться от мысли, что есть где-то рядом твоя телесная половинка, тело, которое всегда готово прижаться к твоему. Но во всех этих желаниях уже тогда чувствовался юношеский максимализм и фатализм, мы словно любовались друг другом по разные стороны пропасти. Но я уезжал из Хабаровска с твердой мыслью: она есть, она жива, она будет на расстоянии всего 450 км от меня. Эта мысль меня успокаивала.

Теперь же, спустя четыре года, когда тот романтический пепел совсем остыл и, кажется, превратился в тень прошлой жизни, в приятное воспоминание, мне вдруг ужасно захотелось увидеть ее, понять, вернее, почувствовать, осталась ли между нами та связь. Новость о ее замужестве, которую предупредительно сообщил мне Краснов, меня не смутила. Однако я ощутил нехорошее желание реванша, какого-нибудь последнего хода. Похоже, во мне проснулись все эти дешевые мысли вычеркнутого из жизни любовника. От этого мне стало не по себе. «Ну вот, — думал я, — дорогой, неужели тебе не хватает в жизни счастья? Посмотри, какая у тебя красавица, Аня, да еще и Морозова! Чего тебе не хватает? Зачем тебе вся эта суета?» Но вместе с тем я уже знал, что поеду, обязательно поеду на этот новогодний карнавал. Мной овладело какое-то упрямое, необъяснимое желание в чем-то убедиться, ухватиться за ускользающее…

Все-таки физический труд облагораживает. Помню, как еще в детстве отец рубил дрова, а мы с братом складывали их в поленницу. Воздух был морозным, чистым и свежим. Иногда на гладкой поверхности скола я замечал маленькие ямочки, наполненные пахучей и мягкой, словно мед, смолой. Именно тогда я впервые и услышал слово «облагораживает». Наверное, эти приятные воспоминания уже заранее наполняют меня радостью, я люблю физическое напряжение в морозную погоду.

Спустя три с половиной часа олень был сложен в аккуратную поленницу, я снял перчатки, выйдя из гаража, снегом обтер руки и лицо. Недалеко дети катались с горки, бегали собаки. Набрав два пакета оленины и закрыв гараж, я побрел домой. В теплом помещении я почувствовал озноб, из горлышка выпил немного горилки, взял бутылку и пошел в ванную, набрал горячей воды и, стянув насквозь мокрую от пота одежду, полез в ванну.