Шрифт:
– Где мы?
– В Вирджинии, соня. Идемте, уже поздно. Нам приготовят номер и что-нибудь поесть.
– Нам?
Он не успел продолжить, поскольку к Мюйрин уже подошли носильщики и помогли ей выгрузить багаж. Она выскочила из коляски и, приподняв край юбки, зашла в холл гостиницы и поспешила к большому камину. Локлейн отстал, и ему пришлось догонять ее.
Когда он вошел, швейцар позвал его:
– Сюда, пожалуйста, – и повел их в приятно убранную комнату, отделанную деревянными панелями, с большой дубовой кроватью с пологом на четырех столбиках. Несколько слуг забегали вверх и вниз, принося бидоны с горячей водой. Горничная приняла от Мюйрин заказ на ужин, который та попросила подать в комнату.
Только когда ванна наполнилась и слуги разошлись, Локлейн осмелился спросить, недовольно нахмурившись:
– Наш номер? И ванна?
– А вы предлагаете тратить деньги, которых у нас нет, на второй номер? Если поместье в таком ужасном состоянии, как вы говорите, это, возможно, последняя приличная пища и ванна, которые меня ожидают в ближайшее время. Так что я собираюсь насладиться всем этим сполна, – несколько раздраженно ответила Мюйрин, снимая плащ и шаль, и стала расстегивать верх своего платья. – А что вы хотели? Сказать управляющему, что мы не женаты, и спровоцировать скандал?
– Нет, конечно, нет, просто я думал, что…
– Я же вам говорила, что здесь мы вместе и делим все пополам, если, конечно, вы не станете возражать против ванны. Мы всегда так поступали в Финтри, чтобы сохранить доверие слуг. Если хотите, можете идти первым. Что же касается ложной стеснительности, то вчера вы видели меня в неглиже. Думаю, я могу вам доверять.
Локлейн, сраженный ее прямотой, покачал головой.
– Оставьте, Мюйрин, забудем все, что я сказал. Конечно, вы правы. Прошу меня простить. Но первой должны пойти вы. Залезайте в ванну, пока вода не остыла, а я спущусь вниз.
– Да будет вам, Локлейн, я не настолько стеснительна, – недовольно сказала она. – Вы же видите, здесь ширма. Если вы все еще хотите спать, прилягте на кровать. Нет – вот сегодняшний номер газеты. Почитайте мне, пока я буду отмокать, а там и ваша очередь подойдет. Конечно, если вы не откажетесь от ванны.
– С удовольствием искупаюсь, – ответил Локлейн, предвкушая удовольствие от первой за эту неделю ванны. Мюйрин была совершенно права, говоря о примитивных условиях жизни в Барнакилле. Летом Локлейна вполне устраивало и озеро, но зимой горячая ванна была для него неслыханной роскошью. Исключением были лишь те дни, когда сестра, решив устроить банный день, кипятила целые бидоны воды, но их, очевидно, не хватало, и тогда она грела еще несколько котелков, чтобы они могли погрузиться в теплую воду.
Мюйрин достала из своего чемодана сиреневую ночную рубашку и халат в тон и исчезла за ширмой. Вскоре Локлейн услышал, как она радостно плещется в ванной.
– Так почитайте же мне, – напомнила она.
Локлейн послушно взял газету.
– Она лежала в ванне, испытывая блаженство, и отмокала, подливая горячей воды из бидонов, оставленных слугами, пока наконец не почувствовала, что избавилась от тяжести последних дней после ужасной поездки из Шотландии и кошмарного испытания, которое ей довелось пережить днем раньше в отеле. А как будто все это было в другой жизни, удивленно отметила она. Она решила, что так и должно быть. Если она собирается столкнуться со всеми тяготами жизни в Барнакилле, ей лучше сделать вид, что прежней жизни никогда не было.
Она была неглупа. Локлейн чересчур скупо посвятил ее в состояние дел в Барнакилле, но за последние три дня она достаточно хорошо узнала его, чтобы чувствовать, как много им не договорено. Конечно, она не могла упрекать его в том, что он боялся. Она и сама знала после некоторых неудачных рискованных предприятий своего дядюшки Артура, к каким трагическим последствиям может привести разорение поместья.
Его отец внес залог за дядю Артура, чтобы того освободили, хотя не обошлось без строгого выговора за безрассудство, который пришлось выслушать дяде, и частых напоминаний отца о собственной щедрости, за которую, как он считал, Артур должен быть бесконечно признателен.
Мюйрин твердо решила, что с ней такого никогда не произойдет. Несмотря на то что она любила отца, она с трудом выносила его снобизм, самодовольство человека, который никогда не испытывал ни в чем нужды. При этом Мюйрин знала, что должна будет рассказать правду о себе кому-нибудь там, дома, чтобы не дожидаться, пока ее семья случайно узнает о том, что она овдовела.
Единственным другом, которому она могла доверять, был ее зять Нил Бьюкенен. Вот уже сколько лет он всегда защищал Мюйрин, тогда как ее мать и сестра осуждали ее поступки, называя их неженскими. У Нила было четыре сестры, и все они были талантливы, красивы и образованны. Нила всегда впечатляла ее способность к арифметике, и он подробно рассказывал ей об инвестировании и посвящал в другие финансовые премудрости. Его радовало, что она оказалась такой способной ученицей.
Выполняя роль их семейного адвоката, Нил подробно познакомился с делами ее отца. Он-то сможет сказать, удастся ли ей получить какие-нибудь деньги, чтобы отец ничего не узнал о том, что Августин растратил все ее приданое. А как хозяин поместья он может подсказать ей какое-нибудь решение относительно дальнейшей судьбы имения.
Нил хорошо разбирался в скотоводстве, особенно в том, что касается крупного рогатого скота. Он много ей о нем рассказывал, в том числе и когда приезжал в поместье ее отца в Дамбертоне, а позже и в его новом доме недалеко от Дануна, у залива Фертоф-Клайд. Он всегда любил жить у воды и выкупил это имение у разорившегося помещика. Без сомнения, он посочувствует ей и одобрит ее желание помочь тем несчастным, чья жизнь зависит от ее работы, ее стараний.