– Ты как здесь оказался? – первым спросил Лобенко.

– Приехал посмотреть на революцию своими глазами. А ты?

– Работаю на местном телеканале, делаю аналитические программы, – не слишком уверенно сказал Лобенко.

– Давно?

– С неделю уже.

– И на чьей ты стороне в этих событиях?

– Ни на чьей! Отображаю все объективно, – уклончиво ответил тот.

– А я слышал, ты снимаешь фильм против «оранжевых», – обронил Филатов как бы невзначай. – По заказу другой стороны, так сказать.

– Никаких фильмов, обычная работа! – стал отнекиваться Лобенко.

– Да мне-то что, без разницы, – сказал Филатов и для пущей убедительности махнул рукой. – Хоть фильм, хоть чего еще.

– Это просто передача.

– Ну и как тебе здесь – нравится? – спросил Филатов и обвел взглядом толпу.

– Здесь веет свежим воздухом, а у нас уже все закисло.

– Н-да, пожалуй, здесь будет посвежее, чем у нас, – согласился Филатов. – А когда можно будет посмотреть твой фильм?

– Какой фильм?

– Ну, против «оранжевых».

– Говорю же тебе – это не фильм! – рассердился Лобенко. – Чего прицепился?

– Тише-тише! – сделал успокоительный жест Филатов. – Ну передачу. Какая, на хрен, разница? Люблю я твои программы, потому и спрашиваю. Высокий профессионализм, – похвалил он. – Мастерство, как говорится, не пропьешь.

Лобенко смягчился.

– За пару дней до третьего тура, – сказал он, – я тебе позвоню.

– Ага, позвони, если не трудно, – обрадовался Филатов. – Не хотелось бы пропустить.

– А хочешь, – лукаво прищурился Лобенко, – и тебя сниму на фоне всего этого?

– Нет-нет, пока не нужно, – отказался Филатов.

– Почему? – вроде бы наивно удивился тот.

– Надо будет что-то говорить, а я пока не определился что.

– Ну, как знаешь, – согласился тот. – Надумаешь – всегда пожалуйста.

На сцену вышла Джульетта. Она и еще какой-то рэпер в мешковатых джинсах с приспущенной мотней стали вместе петь звенящими агрессивными голосами:

Филатову показалось, что песня вгоняет толпу в транс, она завороженно подпевала. Он восхитился тем, как умело тут все организовано.

– Это уж точно, – согласился с ней Филатов, имея в виду последние слова, – скорее козы. Ничего бабец, а? – Он кивнул на большой экран, где лицо Джульетты показывали крупным планом. Лобенко ревниво сверкнул глазами.

– Это моя женщина! – серьезно сказал он.

«Вон оно что! – удивился Филатов. – Возьмем на заметку».

– Мне пора работать, – спохватился Лобенко.

Они попрощались, Лобенко вернулся к своей группе.

«Время еще есть, – прикинул Филатов. – Но терять его не следует».

Тощий небритый юноша слегка блаженного вида в мешковатой куртке и вязаной шапочке, нагруженный революционной символикой, протянул ему оранжевый шарф.

– Берите, – предложил он, – это бесплатно.

– Я могу и заплатить, – сказал Филатов.

– Не нужно.

Он поблагодарил, взял шарф, накинул поверх пальто и почувствовал себя частью отряда Че Гевары, высадившегося на берегах Днепра. Еще раз обвел глазами площадь. Накануне по телевизору в гостинице дикторша сказала, что это самая большая в Европе площадь Независимости. Ему тогда стало смешно – до чего же хохлы гордятся своей «незалежностью» – площадями меряются. Уж сколько лет прошло, а они все никак не могут Алексей Митрофанов нарадоваться. Как будто освободились от колониальной зависимости, где их били палками и заставляли прислуживать. Хотя, чем еще забивать баки народу, если других достижений, кроме «незалежности», и нет? Это замена «светлому будущему», которое было раньше.

Теперь он видел, что площадь действительно очень большая. Она располагалась по обе стороны Крещатика и планировалась явно для выведения на нее большого количества людей. Вот только зачем? Не сыграла ли она роль того самого театрального ружья, которое если висит на стене в первом акте, то в последнем должно выстрелить? Опасная, в сущности, вещь – большая и уютная площадь в центре города. Властям следует быть осторожными при их проектировании. Не было бы народу где собраться – глядишь, и рассосалось бы все.