Госпожа Шу, грузная, полная дама, всегда прогуливается не торопясь. Едва заметным движением головы приветствует идущего навстречу. Она никогда не останавливается поболтать или просто спросить как дела, и снисходительно улыбается, если кто-то пытается заговорить с ней. Госпожа Шу тщательно следит за своей прической и макияжем. В ее муфте неизменно лежит маленькое зеркальце, в которое она смотрится через каждые десять шагов. Как-то раз госпожа Шу уронила его в сугроб. Величественно кивнув заметившему это больному, она указала взглядом на снег. Губы ее едва разомкнулись, когда она произнесла какое-то одно короткое слово. Больной тут же подбежал к ней, упал на колени перед сугробом и принялся голыми руками разгребать снег. Госпожа Шу в нетерпении поводила плечами и зябко ежилась. "Что происходит? Кто она? Ах, она - королева!
– осенило меня.
– Ну конечно! Иначе зачем бы ей так себя вести? А особам королевских кровей только так и подобает... Видимо, инкогнито приехала на лечение". На следующий день в ее в руках опять было зеркальце, но уже привязанное за ручку к ее запястью яркой шелковой лентой. Она так же доставала его из муфты через каждые десять шагов и, довольная увиденным в нем, продолжала свое шествие. Госпожа Шу представляется мне огромным ледоколом, который следует заданному маршруту, расчищая путь остальным кораблям.

Неповоротливый, словно дирижабль, Фу-Чен выплывает из-под козырька больницы. На его шее висит связанная шнурками пара коньков. У него круглое, добродушное лицо и маленькие узкие глазки, лучащиеся улыбкой. Его застенчивость вкупе с невероятной тягой к общению выливаются в разговоры с самим собой. Фу-Чен говорит громко и долго, активно жестикулируя: "Доктор вылечить! Диета делать. Фу-Чен худеть. Фу-Чен кататься на коньки! Да! Скоро..." Он садится на скамейку и, сопя и краснея от напряжения, надевает коньки на ноги. Довольный, любуется ими. Он никогда не встает на них. Может, потому, что не умеет кататься и боится упасть, а может, потому, что боится ненароком сломать их своим весом. Фу-Чен никогда и никому не дает коньки даже просто подержать. Он дорожит ими, словно в них заключено его будущее, его надежды и вся его жизнь. И я верю в то, что Фу-Чен однажды окажется на льду какого-нибудь знаменитого стадиона, и будет кататься так, как никто никогда не катался. Ах, как отчетливо вижу я на сверкающем льду арены разноцветные конфетти прожекторов и огромные букеты, брошенные поклонниками. Мне слышится шквал аплодисментов и восторженные крики публики.

Доктор Перель. Он редкий гость здесь, и я с интересом наблюдаю за ним. Простенькая вязаная шапочка сбилась на бок, пушистые концы шарфа выглядывают из-под куртки, словно котята из-за пазухи. Он тянет за собой на веревке новенькие деревянные салазки и радостно показывает мне их, приподнимая над головой.

– Купил своим мальчишкам!
– кричит доктор.
– Хочу опробовать их! Поправляйся! Покатаемся!

Я хлопаю в ладоши и согласно киваю.

Он приносит откуда-то лопату и начинает ровнять большой сугроб, приваленный к забору. Потом, прихватив салазки под мышку, пытается взобраться на него. Всякий раз он падает и кубарем катится вниз, упуская салазки и весело ругаясь:

– Бестолковые мои ноги! Так и норовят разъехаться! Так и норовят!

Сестрицы Адель и Кантель - вообще редкие гости в моем окне. Я всегда волнуюсь, если их не было слишком долго. Мало ли что с ними могло приключиться. Но вот они выходят, и я облегченно вздыхаю. Они садятся на лавочку, прижимаясь плечами друг к другу, но тут же отворачиваются в разные стороны.

– Отодвинься немного, Кантель! Твое костлявое плечо вонзилось в меня, как кинжал!
– восклицает Адель, ерзая на лавочке.

– На свое посмотри!
– дает ей отпор Кантель. И обе сердито умолкают.

Господин Йерс! Он машет мне рукой в рваной перчатке. Его пальто без пуговиц перевязано кушаком от больничного халата. Я жду его появления больше всего на свете! Даже господина Майла с его конфетами я жду не настолько сильно. Посиневшие губы господина Йерса двигаются, как будто он говорит мне что-то, но я не слышу ни слова. Тогда он показывает на меня пальцем, обхватывает себя за плечи и раскачивается в стороны. Это значит: "Я обнимаю тебя". В ответ я делаю то же самое. И мы улыбаемся друг другу. Дым из высоких заводских труб, что возвышаются за забором больницы, будто замирает. Ледяное солнце играет металлическим блеском на крыше соседней прачечной. Снег аппетитно хрустит под подошвами прогуливающихся больных. Морозно. Господин Йерс прячет руки поглубже в рукава и, наклонив голову, трется белой щекой о свое плечо. Он переминается с ноги на ногу, и иногда мне кажется, что я слышу, как стучат от холода его зубы. Я кричу ему и показываю жестами, чтобы он шел погреться. Но он делает вид, что не слышит меня: прикладывает ладонь к уху и мотает головой.

***

Мама... мамочка... Сколько раз я видела, как ты идешь под руку с господином Йерсом по больничному дворику! Сколько раз я слышала шаги твои в коридоре за запертой дверью! Сколько раз я чувствовала запах твоих духов возле своей постели! Но всякий раз я просыпалась, и все это исчезало, словно смытое дождем...

Долгими и темными зимними вечерами тоска по маме нестерпимо сжимала мне грудь, я готова была выпрыгнуть из окна, чтобы оказаться на воле. В такие минуты даже появление господина Йерса вряд ли бы обрадовало меня, скорее даже огорчило бы, разорвало бы мое и без того больное сердце.

Иногда в голову приходили ужасные, неправдоподобные мысли, за которые мне потом было стыдно: "А вдруг мама бросила меня? Оставила здесь навсегда и больше никогда не вернется? Вдруг она захотела избавиться от такой непослушной дочери? Или думает, что я забыла о ней?"

***

А потом была ночь. Две высокие тени склонились над моей постелью.

– У нее жар!
– воскликнула одна тень голосом доктора.
– Сестра, я же просил вас вызвать меня сразу же, если ей станет хуже!

– Так я сразу... но все так быстро произошло... Вроде бы, утром она прекрасно себя чувствовала! А потом вдруг... вот...
– оправдывалась другая тень.

Болезненный свет настольной лампы искажал очертания окружающих меня предметов. Помутненность сознания и непривычная тяжесть во всем теле вызывали у меня приступы беспомощного страха, но я была так слаба, что не в силах была даже пошевелить губами. Я чувствовала жар внутри себя, тогда как снаружи кожа моя была холодна, как лед. С невероятным трудом я чуть приподняла руку, чтобы накрыться одеялом, и тут же провалилась куда-то.

Когда я снова открыла глаза, я увидела, что нахожусь у подножия высокой горы с плоской вершиной, вроде плато. На этом плато стояла мама. Я стала карабкаться наверх по склону, обдирая кожу и ломая ногти об острые камни. Пылью осыпались под моими подошвами края скал, и будто кто-то снова и снова тащил меня за ноги обратно, вниз. Но я упрямо лезла к вершине. А потом все исчезло. Вокруг меня выросли стены изолятора, а на кровати моей сидела... мама. В руке она сжимала маленький, резко пахнущий пузырек. Мне вдруг очень сильно, против воли, захотелось спать.