– Машина подъедет через несколько минут, - Джеймс оказывается позади меня, но держится на расстоянии, - хочешь перекусить перед дорогой?

– Нет, спасибо, - не оборачиваясь, обуваюсь, желая, чтобы все это стало ночным кошмаром.

О какой, к черту, еде мы можем говорить, когда все вокруг превратилось в самый настоящий ад?

– Вивиан, я… - я оборачиваюсь, и парень силится что-то мне сказать, приоткрывая рот и пытаясь выговорить хотя бы слово, - мне жаль.

Грустно улыбаюсь, быстро утирая слезы, и в этот момент Мичи прижимает меня к себе, осторожно, неуверенно, но чувственно целуя солоноватые губы, вкладывая в поцелуй все свое отчаяние.

Я хочу остаться с ним. Но я не могу этого сделать. Это… сломает меня.

– Прощай, Вивиан Роуз Грей, - шепчет он тихо, осторожно коснувшись кончиком пальца моего подбородка.

– Прощай, Джеймс Мейсон, - ответив, я открываю дверь, тут же заполняя легкие свежим воздухом.

Неуверенно делаю первый шаг, надеясь, что парень передумает.

Что вновь, как в самом начале, затащит меня обратно. Немного грубо и небрежно, прочитав лекцию о том, что можно, а что нельзя.

Но этого не происходит.

Мы оба сильно изменились, и настоящий Мичи никогда не бросает свои слова и обещания на ветер.

Прождав на пороге несколько минут, почти чувствуя дыхание парня, я вижу машину перед собой и тут же подбегаю к ней, забираясь внутрь.

Не оглядываюсь, боясь, что еще одно пересечение наших глаз убьет меня.

– Сиэтл, - шепчу водителю, закрывая глаза и пытаясь унять эту бурю в груди, поглотившую и потопившую все без остатка.

***

Я смотрю на свои пальцы, едва дрожащие, немного нервно сжимающие художественную кисть, с которой, капля за каплей, на пол падает красная краска.

Этот ритмичный звук успокаивает, совсем немного, но, все же, расслабляет.

Оглядываю белоснежный, совершенно чистый холст, стоящий на мольберте передо мной и ждущий, когда на него положат слой краски.

Мне кажется, я неподвижно стою перед ним не менее пяти минут, просто переводя взгляд с кисти на пол и обратно на полотно.

Неуверенно провожу красную линию, очерчивая горизонт и зная, что скоро эта линия исчезнет, потерявшись под другими слоями краски. Но холст не может быть таким девственно чистым.

Проведя ровную линию, смачиваю кисть в воде, освобождая от кровавого цвета и, слегка протерев щетину тряпкой, беру новый цвет.

Сначала все было во мраке.

Веду черные полосы медленно и спокойно, ощущая точно такие же глубокие раны внутри, превращающие чувства в пустоту и растворяющие эмоции в темноте. Следом, смешивая цвета, получаю темно-синий.

Появилась надежда.

Я закрашиваю им небо, добавляя все новых цветов: мелькают оттенки оранжевого, зеленого, желтого.

Замираю, услышав незнакомый звук, отличающийся от бульканья воды или же шершавых движений кисти. Это всего лишь ветер, стучащийся в окно, пригнавший тучи, закрывшие яркое, беззаботное летнее солнце.

Смотрю на время. Прошло почти два часа, а я закрасила лишь четверть холста, постоянно погружаясь в свои мысли и воспоминания.

Беру желтоватый цвет, думая о его волосах и прогулках вдоль леса по небольшому полю, сплошь покрытому подобием пшеницы.

Это глупо, Вивиан.

Беру зеленый цвет, добавляя охры, и вспоминается военная форма. Она была слишком грубой и неудобной для того, чтобы надевать на хрупкие плечи. Уже тогда можно было обо всем догадаться, а не доходить до критической точки.

Вздохнув, переключаюсь на дальний план, взяв белый цвет и почти видя его улыбку, почти чувствуя его поцелуи, его объятия. Слишком много «почти», и белый цвет перекрывает красную линию, словно возвращая белоснежность той части холста.

Тут же добавляю черный и темно-синий, подтверждая, что не может быть ничего светлого и чистого.

Все основано на лжи.

После возвращения в семейное гнездо, пришлось многое скрыть. Но особо сильно разговаривать с родителями не хотелось. Здесь, в своей комнате, с новыми кистями и красками, было гораздо спокойнее.

Только сейчас осознаю, что рисую совершенно без музыки, сделав воспоминания своей собственной мелодией, и снова беру красный цвет.

Глупо усмехаюсь, рисуя осенний пейзаж, когда все вокруг цветет, а внутри что-то умерло, завяло, как последняя роза, лепестки которой, освободившись от оков, развеялись по ветру.

Я слышу шаги, медленные и спокойные, и сердце внезапно глупо теплится надеждой.

Он сдержит свое слово, Вивиан.

Все было сплошной иллюзией, обманом, основанном на бесконечной лжи. А эмоции, хоть в них осталась капля правды, или они тоже были не настоящими?