Вернувшись вечером в свой номер, Юшков увидел худую суту­лую фигуру и только тогда вспомнил, что пригласил к себе брига­дира Володю. Тот неспешно беседовал с нижнетагильцем. Нижнета­гилец лежал животом вверх и рассказывал, как вылечил вчера свой миозит. Володя с достоинством кивал: мол, водка — первое лекарст­во, ему всегда было это известно. После мартеновского цеха Юш­кову пришлось чистить костюм и вымыть изнутри туфли. Он пере­оделся, натянул кеды и сказал: «Пошли, ребята». Нижнетагилец стал приподниматься, и тут его схватило. Прикусив губу, он все-таки под­нялся и пошел, стараясь не ругаться и не стонать, чтобы не скомпро­метировать рассказ о своем чудесном исцелении. Кое-как он уселся за столик мрачный и злой, выключившись из разговора,— седая на­хохлившаяся птица. Володя держался так, как и положено держать­ся скромному виновнику торжества. Не забывал, что главная фигура за столом — это он, и когда Юшков вслед за первой хотел налить ему вторую рюмку, прикрыл ее ладонью: «Не торопись. Не на поезд опаздываем». Но как он ни медлил, роковая концентрация все же накопилась в нем, и тогда он начал ругать всех подряд со странной страстностью. Однако, охаивая всех, льстил Сидящим рядом: «Ми­халыч, Григорьич, вы — люди. У меня весь Союз...»

«У тебя весь Союз,— сказал Юшков.— Я в твои дела не лезу. Но тридцать шестой заказ ты не трогай». «Табу»,— сказал Володя, «Знаешь, что такое табу?» — спросил Юшков. Володя ответил: «Отче наш, иже еси на небеси».— «Чего дурачка строишь? — прицепился вдруг к нему нижнетагилец. В нем давно колобродило.— Люди бо­га боялись. А ты чего боишься?» — «Я ничего не боюсь»,— выставил грудь Володя. Нижнетагилец сказал: «Вот и я про то».— «Ладно уж,— сказал Юшков.— Что было, то было» — «Чего ты вдруг на меня? — выяснял Володя отношения с нижнетагильцем.— Чего ты на меня?» — «Иди ты,— буркнул нижнетагилец, неосторожно повернувшись и дер­нувшись от боли.— 3-зараза».

«Юра! Я только тебе скажу! Потому что ты человек! Юра, она водит вас всех за нос! Ирина — она кого хочешь проведет, ей не верь!» — «Вот же гад,— изумился нижнетагилец.— Уже к ней прице­пился».— «Да ладно,— сказал Володя.— Мне до нее дела нет. Я дру­гое знаю. Я знаю, что быть этого не может, чтобы до двадцатого мы не делали хром. Хром — это копейка для комбината, это премия, а Ирина, между прочим, такая...» Нижнетагилец мотнул головой, опять дернувшись: «Рассчитывайся, Юра. С него хватит». «Я зака­жу»,— хорохорился Володя. «Хватит»,— трезво повторил нижнетаги­лец.

В номере он, кряхтя, улегся на кровать. Помолчали в темноте. Страдания настроили нижнетагильца на философский лад, и он осмысливал свою жизнь: «Я еще ни разу с пустыми руками не возвра­щался. С пережогом — бывало, а с пустыми — никогда». «С каким пережогом?» Юшкову тоже не хотелось спать. «Тебе вот выписа­ли, скажем, твои шесть червонцев, а ты в них не уложился, свои до­бавил. Это и называется с пережогом съездил. Херсонец за полто­ра месяца все просадил, жене телеграмму давал, она что-то ему сю­да посылала. И что? С чем приехал, с тем уехал. У него подхода к людям не было. А каждый человек уважение любит. Ты его озоло­ти — он завтра тебя узнавать не захочет, но ты вечер с ним поси­ди — он в лепешку ради тебя расшибется. Херсонец за полтора ме­сяца и не понюхал. Язва, говорит».

Помолчали. «Я бы на твоем месте Сергеевной бы подзанялся,— посоветовал нижнетагилец.— Женщина, можно сказать, в полном по­рядке. Когда бог ее создавал, дизайнеры, как говорится, в отпуске не были». «Она разведенная?» — осторожно спросил Юшков. «Го­ворят, вроде того. А насчет хрома, что он раньше пойдет, я и сам подумывал. Все ж таки это для них хорошая копейка».— «И что ты собираешься делать?» — «Посмотрим. Завтра к начальству пойду. У меня тут двадцать позиций».

К начальству он назавтра не пошел: не сумел встать с кровати. Принял таблетку анальгина и снова заснул. Стараясь не шуметь, Юшков вытащил из чемодана две банки растворимого кофе и два шоколадных набора и завернул все в газету. С этим свертком он появился в производственном отделе перед самым обеденным пере­рывом. Около Ирины Сергеевны стояли несколько человек. Юшков оказался за киевлянином. Тот только что побывал у начальства, по­лучил ничего не значащую резолюцию и успел уверовать, что с ней добьется всего. Услышав, что металла нет, раскричался: «Я в райком пиду! Я в обком буду звоныть! Це ж завод остановится! Пять тысяч людын!» Ирина Сергеевна отвечала тихо и вежливо, но лицо ее пошло красными пятнами. Она едва сдерживалась, волосы и брови стали светлее лица, как у Валеры Филина после бани. Киевля­нин наконец с криком: «Дэ тут у вас телефон?» — выскочил из ком­наты.

Ирина Сергеевна тяжело дышала. Сказала полной: «Посылают таких уж дебилов». «Очень, видно, им это нужно,— ответила пол­ная.— Было б нужно, дебила бы не прислали». Ирина Сергеевна рас­смеялась и успокоилась. Узнавание снова мелькнуло в ее глазах. Пожаловалась Юшкову как старому знакомому: «Вот видите, как у нас тут... Полина, уже обед?» «Ой, бегу». Полная подхватилась, засо­биралась. «Ничего нового у вас нет?» — спросил Юшков. Ирина Сер­геевна покачала головой. Он сказал: «Мне кажется, не может быть, чтобы не было плавки раньше двадцатого». «Мне ничего не извест­но, честное слово,— сказала она. Вытащила из стола бутерброды.— Угощайтесь».

Полина вышла. Сверток теперь казался Юшкову пудовым. Он вспотел и, проклиная себя, замямлил: «Ирина Сергеевна, надеюсь, вы поймете это как надо... Вы меня чрезвычайно выручили с че­тырьмя вагонами... Я понимаю, это выглядит ужасно...» «Что у вас там?» — деловито спросила она.

Юшков опешил. Протянул сверток. В правой руке Ирины Сер­геевны был надкусанный бутерброд с сыром. Она положила его на стол, развернула сверток. «Ох, вы великий искуситель. Против икры устояла бы... Теперь перейду с чая на кофе. А то от чая, говорят, портится цвет лица».

Он был благодарен ей за то, что все так получилось. Начал льстить. Сначала осторожно, потом, все больше и больше поощряе­мый ею, приободрился. Ему казалось странным, что можно получать удовольствие от лести, в которую не веришь, зная, что она лесть, и зная, что она корыстна. Однако Ирина Сергеевна раскраснелась и похорошела. Вернулась с обеда Полина. «Ох, насмешили вы меня,— сказала Ирина Сергеевна.— Заходите к нам почаще. С вами не соску­чишься». Полина посмотрела с любопытством. «Куда ж я от вас, инте­ресно, денусь?» — сказал Юшков к удовольствию обеих жен­щин.