— Ох, папа, — всей грудью вздохнул Клифф, доставая щит. Он изучал его со всех сторон, потом надел на руку и поставил как надо, чтобы защитить тело. — Я повешу его на стене в моей комнате, хорошо?

— Смотри, смотри! — ликовала Пенни, раскладывая вокруг себя пачки цветной бумаги. Ящичек с масляными красками она положила в центре перед собой, рядом с набором японских кисточек и чернильных палочек.

— Мамочка знала, она точно знала, чего я хочу. Я никогда не говорила ей, что хочу чернильные палочки, но она знала. Ох, папочка, посмотри, сколько здесь сортов бумаги, потрогай края этой… О, погляди, а это — тебе.

Гарт дотронулся до конверта. На нем стояло его имя. Пенни сунула его ему в руки, и он медленно его открыл и прочел короткое послание:

«…Пожалуйста, позволь мне сдержать обещание. Это последнее, о чем я тебя прошу».

Слова поплыли у него перед глазами. Он слышал ее голос, видел ее губы, видел свет в ее глазах, когда она смотрела на детей. Она их любила.

Александра прилетела из Рио и пришла на чай, беззастенчиво любопытствуя:

— Я слышала, ты приехала сюда насовсем, ловко обошлась с Николсом и теперь ведешь дело с ним вместе, а также что ты два раза подряд обедала с красивым таинственным мужчиной очень значительного вида.

Сабрина рассмеялась с удовольствием, пробившимся, наконец, через бесчувственную немоту последних двух недель. Она могла считать, что жизнь ее разбита, но некоторые вещи не изменились, и присутствующая здесь Александра была ярким тому доказательством.

— Его зовут Дмитрий Каррас, и он прятал меня в погребе, когда мне было одиннадцать лет. Глаза Александры заблестели.

— На своем дне рождения ты рассказала только часть этой истории. Я когда-нибудь узнаю остальное? Или будет так же, как с той, которую ты так и не докончила в тот день, когда ворвался Скотланд-Ярд?

— Эту я обещаю докончить. Сколько времени ты пробудешь в Лондоне?

— Достаточно долго, чтобы закрыть квартиру Антонио, узнать последние сплетни…

— Что ты делаешь изумительно.

— И скупить Хэрродс, Цэндру Роде, Фатнум и Мэйсон.

— А что, в Рио нет магазинов?

— Дорогуша, ты не поверишь, какие в Рио магазины. Все на любой вкус. Но я хочу как в Лондоне, а Рио — не Лондон. Я полагаю, что, в конце концов, привыкну, но до тех пор, раз я могу скупить несколько магазинов и отправить за океан, почему бы не сделать этого? У тебя есть время походить со мной по магазинам или ты слишком занята тем, что женишь Габи и Брукса?

— Есть что-нибудь такое, чего ты обо мне не знаешь?

— Я же ничего не слышала о том, что ты чувствуешь по поводу оставленных в Штатах детишек и их отца. Сабрина дрожащей рукой поставила чашку на стол. Все упоминали об этом, вскользь или неопределенно.

— Вам должно их не хватать, дорогая; вам, должно быть, очень трудно. — Но никто не говорил с прямотой Александры, никто не требовал от нее прямого ответа. И никто не знал, что письма Пенни и Клиффа лежали на столике около ее постели, читаные и перечитанные каждую ночь, и что она отвечала им мысленно, только не на бумаге, пока Гарт не даст ей разрешения написать им.

— Я не обсуждаю свои чувства, — сказала она.

— Знаю, дорогуша, или я об этом уже услышала. Но думаю, что тебе пригодится возможность излить душу. Мы с Сабриной никогда не говорили о чувствах, но когда мы прощались перед этим злосчастным круизом, она меня поцеловала. Удивила меня… Это было так на нее не похоже, что я отшатнулась. Думаю, что этим ранила ее, она хотела прямо выразить свои чувства, а я ей не дала этого сделать. Я подумала об этом, когда она умерла. Антонио хотел сохранить свою квартиру, но я не продам свой дом, он ведь еще и дом Сабрины. Да, это мне напомнило, пока я здесь, я могу познакомить тебя с разными людьми и для дела, и для развлечений. Как бы дам тебе первый толчок, помогу отвлечься от мыслей о детях.

— Я действительно хочу быть одна.

— Мрачные мысли — нездоровое времяпрепровождение. Ты скоро собираешься повидаться с ними?

— Ты никак не уймешься?

— Ну, ну, леди, ты должна по ним скучать. И по своему красивому, хоть и несколько чопорному мужу. Неужели тебе не хочется облегчить душу?

— Не могу. Говорить слишком больно. Мне все время больно. Я так по ним скучаю, что если бы у меня еще были слезы, я оставляла бы за собой лужи. Что толку говорить об этом? Я хочу, чтобы они были рядом, я хочу чувствовать, что есть место и люди, которые меня любят, которым я нужна… о, черт, гляди, что я наделала. Я начала плакать и не могу остановиться. Выпей еще чаю, я вернусь через минуту.

— Нет, останься. Боже мой, прости меня. Я не знала, что это так плохо. Но тогда почему ты от них уехала?

— Я должна была.

— Он что, выгнал тебя?

— Я должна была уехать. У меня не было выбора. Я не могу вернуться и не могу говорить об этом.

«И дрожала мелкой дрожью, как листья трепещут под ветром», — подумала Александра и быстро сказала:

— Дорогуша, я не знала. Я больше не буду упоминать об этом. Я не знакома ни с кем, кто так относится к своим детям, большинство предоставляют заниматься ими слугам или интернатам. Меня это очень пугает, если хочешь знать. Я не уверена, что хочу заводить себе детей, если в этом столько… столько чувств…