– Да, Пашка, поразил, так поразил!
– отозвалась я и облизала палочку.
– Класс!

– Ну, а теперь, расскажите, как прошел ваш день.

– Пашенька, не обижайся, но я очень устала сегодня. Пусть Мара тебе все расскажет. Ты не против?
– я умоляюще посмотрела на друга.

Гольский нахмурился:

– Что-то случилось?

– Пашенька, я все тебе расскажу. Пусть Женечка идет отдыхать, - мягко сказала Мара и положила руку на колено мужа.

– Женя, ты не забыла, что мы завтра поутру едем на дачу?
– спросил у меня Гольский, а в его голосе прозвучали тревожные нотки.

– Нет, Пашенька. Именно поэтому я и хочу лечь пораньше.

На прощание я всех поцеловала и направилась в спальню. Оставшись одна, я позвонила домой.

– Привет, милый, - по-французски поздоровалась я.

– Здравствуй, дорогая. Как отдыхается?
– заботливо поинтересовался Олаф.

– Отлично, - соврала я.

– У тебя голос какой-то странный. У тебя все в порядке?

– Да. Просто я очень устала за день. Мы с Марой много гуляли. Она все показывала, а я набиралась впечатлений. Завтра Гольские везут меня на дачу. Рыбку ловить будем.

– Что ж, милая, удачи. Потом похвалишься уловом.

– Непременно, дорогой. Спокойной ночи. Целую.

– Спокойной ночи, любимая.

День третий.

14.

Неугомонный Гольский поднял нас в 5 утра. Мы наскоро перекусили, подхватили рюкзаки и удочки, собранные супругами еще с вечера и шумно вывалились из квартиры.

Мара, естественно, призвала нас быть потише, приложив указательный палец к губам. А Лада сделала выразительный жест, словно застегивает рот на замок. Мы громко засмеялись, игнорируя правила, строго регламентирующие нормы поведения граждан Элитарии, проживающих в многоквартирных домах. (Позднее я ознакомилась с ними в сети. И тогда же пришла к выводу, что людям желательно вообще безвылазно сидеть дома и не высовывать из квартир даже кончика носа).

Сейчас, вчетвером, мы представляли из себя вполне нормальную, дружную и веселую компанию, которая намеревалась классно провести время на природе. Громко топая, мы спустились вниз и вышли на улицу. Утро обещало жаркий и солнечный день, совершенно не характерный для сентября. А этот факт еще больше поднял наше и без того отличное настроение.

Как ни странно, "Элли" моих друзей уже стояла у подъезда. За рулем сидел незнакомый мне человек. Шапка его вьющихся и черных с легкой проседью волос, едва умещалась в бейсболку с трудом нахлобученную на голову. Мужчина был плохо выбрит, но от него исходил приятный запах дорогого мужского дезодоранта. Этот запах я почувствовала сразу, как только втиснулась в салон малогабаритной машины. Поначалу я плохо рассмотрела незнакомца, но не могла не заметить, как пристально и настороженно он наблюдает за мной, глядя в зеркало заднего вида. Темно-карие, почти черные глаза мужчины светились незаурядным и острым умом. Он будто прощупывал, изучал и оценивал меня, пытаясь определить в какой стан меня зачислить: друзей или врагов.

– Женя, познакомься, это мой друг Сергей Петрович Нырков.

– Очень приятно, - приветливо отозвалась я.

– Близкие друзья называют меня просто Серега, - пробасил мой новый знакомый и улыбнулся. Его улыбка была весьма благожелательной, а пронизывающие шипы в глазах исчезли.

("Решил все же причислить к друзьям").

– А это Женя. Евгения Ильинична Свенсон, урожденная Максимова, - высокопарно представил меня Гольский, обернувшись ко мне в пол-оборота.
– О ней, Серега, я тебе много рассказывал. Именно ее приезда мы с таким нетерпением ждали.

– Я понял. Ну что, други, поехали?
– опять пробасил Сергей Петрович и, не дожидаясь нашего ответа, завел мотор.

Маленькая юркая "Элли", управляемая искусным водителем выехала со двора, шустро объезжая все препятствия. Погода благоволила нам и на всем протяжении пути к Заозеровке, дачному поселку, где находилась дача Гольских. Мы о чем-то болтали и дружно хохотали над анекдотами, которыми сыпал Нырков. Лада тоже оживленно участвовала в наших разговорах. И я просто не узнавала ту зажатую и закомплексованную девочку, какой я увидела дочь своих друзей в день знакомства.

По дороге довольно часто можно было встретить баннеры с пропагандистскими лозунгами, но я старалась не обращать на них внимания. Я была полностью поглощена общением с Гольскими и их другом. Правда, проезжая мимо какого-то сельскохозяйственного предприятия, мой взгляд все же зацепился за деревянный щит, на котором была изображена краснощекая бабища с серпом в руке. Изображение дородной колхозницы было полностью слизано с агитплакатов 30-х годов прошлого века. Надпись на щите гласила: "Сельчанин, твое место на родной земле!", но какой-то смельчак красной краской крест-накрест перечеркнул предлог "на" и заменил его буквой "в". ("Да, с фантазией у них скудновато. Придумать что-то новенькое, видать, было трудно. Но все же еще есть те, кто пытается хоть как-то сопротивляться").

Минут через пятьдесят, Нырков притормозил у высокого металлического забора, огораживающего дачный поселок по всему периметру. Гольский резво выскочил из машины, подбежал к воротам и проделал какие-то манипуляции с замком (из-за его спины мне не было видно, как открывается запорное устройство ворот). Наверное, Серега заметил отразившееся на моем лице недоумение, поэтому произнес через плечо:

– Не удивляйтесь, Евгения Ильинична. Это вынужденная защита от беглых Лишних и Послушников.