— Ну, а причём тут Френкель? Впрочем, как специалист говорю — он здесь очень даже причём. Дергался как раненный при каждом вопросе.

— Если взять за основу не уголовную, а политическую версию происходящего, то получается следующее: Кисилёв ищет моего Конева, а находит другого. Имеет с ним разговор. Вечером убивают их обеих. Степан находит бандитов и убивает их, но об этом никто не знает. Равно как и то, что никакой информации мы от них не получили. Соответственно утром пытаются убрать Степана.

— Да, ниточка идёт от Конева. А причём тут кредит?

— Дело в том, что по моим данным, Конев занимался юридическим оформлением операций по этому кредиту.

Аршинов немного подумал, и кивнул официанту, уже давно томящемуся невдалеке, но не решающемуся подойти.

— Пожалуй, картина складывается. Кто-то затеял махинации с кредитом, Конева взяли, например, для уточнения параметров, а дальше всё пошло. Логично.

— Саша, я давно хочу спросить Ваше мнение по поводу происходящего — сказал Николай, выбрав себе рыбки в разных видах.

— Дело знакомое, хмыкнул телохранитель. С этой сволочью так и надо. Россию продавать — это они ещё когда начали. Я бы пощупал этого иудея по поводу его отношений с англичанами. Без их слова в Стамбуле ни одна собака не залает, а он тут разъезжает взад вперёд. Если речь идёт о германском кредите, то они с удовольствием нагадили бы. А большевики всегда деньги красть любили. Тер-Петросян, Джугишвили — как они лихо банки грабили. Да и революция в ЧК всякую шваль накидала. В принципе, её всегда у большевиков хватало. Помню, у них вечно разбирательства шли — то партийную кассу не поделят, то деньги из пожертвований кто-нибудь из шишек украдёт. Есть там конечно и идейные, но их немного.

Николаю пришла в голову мысль о том, что реально представлять себе будущую картину мира, пусть даже в самом общем разрезе — вещь полезная до чрезвычайности. Ещё вчера он говорил Шевырёву всякие банальности из первого курса политэкономии, а сейчас это начинает подтверждаться на практике. Во как интересно.

— Скажите, а Вы случайно не знаете, в жандармерии был отдел, который собирал информацию о связях местных политических организации с иностранными разведками?

— Был. Только он не только с разведками работал. Ведь большевикам многие деньги давали. Тот же Сименс, американцы, например. Сами-то разведки старались подальше от этого болота держаться. Но и без них не обходилось.

— А мы можем найти концы? Может человек какой, или архивы. Ведь геополитическое положение в России не изменилось. Наши естественные противники никуда не делись. Поэтому курс на укрепление страны будут ломать из-за рубежа. А методы всё равно останутся прежними.

— Логично. Это надо в Питере искать.

— А что, поехали в Питер. Завтра всё равно Воскресение. За день управимся?

— Не гарантирую. Попробуем.

Вагон был международный. В нём всё сверкало, медяшка была надраена, а проводник угодлив и вежлив. Заняв отдельное купе, Николай со Надькой стали устраиваться, разбираясь в полочках, откидных умывальниках и прочей машинерии. Он заехал к девчонкам сразу после ресторана сказать что отъезжает на денёк, но услышав по Питер Надька изменилась в лице и стала умолять взять её с собой. Николай, подумав, согласился. С ней давно надо основательно поговорить. А то сплошные загадки. Когда та пошла одеваться, он подошел к Елене. Та сидела опустив голову, уткнувшись в книгу. Николай присел на корточки, заглянул в глаза. Девочка плакала. Он погладил её по щеке.

— Глупая, шепнул он. Я же по делам. Я скоро вернусь.

Она стала плакать ещё сильнее. Ну вот, я уже оправдываюсь, подумал Коля, злясь на себя. А чего собственно. Но как ловко у них это получается. Но девчонку было жалко. Он стал целовать её, слизывая слёзы языком пока она не улыбнулась. Тогда Коля осторожно потянул её со стула на пол, и, встав на колени, она прижалась к нему, обхватив руками. Он держал её, пока она не стала искать его губ. Они целовались, и Николай чувствовал, как девочка возбуждается всё больше и больше. Наконец он положил её на ковёр и отвернулся, раздеваясь. Когда он был готов, она лежала и смотрела на него. На этот раз всё было легко. Девочка вздохнула, когда он охватил её плечи, всё плотнее вжимая её в мягкий ворс ковра.

Поезд грохотал по стыкам, и вагон мягко качало. Полки, как и через 80 лет, были узкими, поэтому Надежда, что-то для себя решив, встала на колени и сняла с него брюки. Он расслабленно сел, и она стала целовать его бёдра, подбираясь всё ближе и ближе. Наконец, она коснулась члена, проведя языком вокруг головки. Потом осторожно взяла его и ему стало хорошо. Он откинулся сколько мог, край какой-то железки давил на спину, но это было уже не важно. Острая волна наслаждения прошла сквозь него, заставив дернуться и застонать.

Она встала и наклонилась к нему.

— Спасибо тебе.

— За что — шепнул он.

— Ты хороший.

Девушка как-то несмело погладила его по лицу. Её лицо было бледным, только полоски слёз блестели в свете луны. Она то появлялась, то снова исчезала, закрываемая деревьями, и тени метались по стенкам, причудливо изгибаясь и ломаясь в зеркалах и металле.

Николаевский вокзал принял поезд всей длиной перрона. Промозглый питерский ветер бросал клубы пара на нарядно одетую публику, встречающую вагоны международного класса. Коля вдохнул специфический воздух Города на Неве — запах влажности и гари, столь отличающийся от московской промозглости и духоты. Он смотрел на вокзал, разбираясь, мысленно пристраивая павильоны и большие залы. Но в целом ничего не изменилось. Они вышли из вагона, и обогнув носильщиков вышли на площадь. Несмотря на утро, народу было много, и всё напоминало фильм про двадцатые годы. Мальчишки бегали с газетами, бабы в платках с пирожками, и даже одноногий инвалид крутил шарманку. Площадь, на взгляд Николая, за последние 80 лет совсем не изменилась, только не было метро и дурацкого шпиля посередине. Невский проспект лежал перед ними, прямой и ровный.