— Жди меня тут. — Вынул саблю и, вскрикнув: — Вперед, други! — побежал с крутого берега.

Тысячеголосый рев «Гаайдаа!» рванул воздух. Вои посыпались в воду, обогнали князя, размахивая саблями и огребаясь щитами, заполнили реку. Почти в тот же момент хлынул ливень, загремел гром, да такой, что заглушил крики людей, дождь стал серой стеной.

Татары оборонялись вяло и, бросая пушки, начали отходить. Когда дождь и гром немного затихли, явственно стал слышен шум затихающего боя.

Юрша недоумевал, мучили сомнения — правильно ли он понял князя. На этом, правом берегу Шивороны остался только он со своими восемью стрельцами и десятка два воев Федора, которым велено сопровождать царского гонца до первой подставы. Ниже по течению виднелось несколько крытых телег из обоза Щенятева и их охрана.

А на левом берегу бой совсем затих. Главные силы татар пустились наутек. Причем быстрое исчезновение большой орды наводило на мысль, что она начала бежать, как только русичи пошли в наступление. Окруженные отряды татар сдались в плен. Природа тоже успокоилась, ливень прекратился, гром удалился на полдень. Небо очищалось, выглянуло низко стоящее солнце.

Взору Юрши открылись пойменные луга, усыпанные людьми, движение которых постепенно замерло. Конницы не было видно, наверное, погналась за противником. Вот в окружении всадников показались знамена князей-воевод. Они остановились неподалеку. Около знамен начали развертываться походные шатры князей.

Дальше ждать было бессмысленно, и Юрша, тронув коня, начал спускаться к воде. В этот же момент с того берега раздался голос:

— Эй, там, царский гонец! К князю Андрею Михайловичу!

У шатра разгорался костер, над которым Курбский грел руки; князь был такой же мокрый, как и все вокруг него. Юрша спешился, доложил о прибытии.

— Сотник Юрий, — устало проговорил Курбский, — ты все видел, скачи и расскажи о том царю Иоанну Васильевичу. Принесешь первым весть, добре будет, опоздаешь — никто с тебя не взыщет... С Богом! Не забудь сказать: людей вконец измотали.

Так закончился, казалось, бесконечный день 23 июня 1552 года. Юрша доложил царю о разгроме Девлет-Гирея рано утром следующего дня....

В Туле похороны погибших продолжались три дня. Защитников города хоронили в братских могилах в Дубовом остроге против Ивановских ворот кремля. На этом месте епископ рязанский Кассиан благословил построить мужской Предтечев монастырь.

Князь Михаил Иоаннович со своим небольшим отрядом вечер и всю ночь уходил по Муравскому шляху, сделав всего лишь один привал. На дождливой заре по совету купца Романа свернули на проселок, поехали среди глухого леса и вскоре преодолели вброд реку с крутыми берегами. Въехали в сожженное село, от изб только очаги остались. Пошумели, покликали, никто не отозвался. Хотели уже уезжать, глядь, а из-под завалившегося плетня вылез старик в грязном, оборванном зипуне, снял колпак и, уставившись на пришельцев пустыми глазницами, прошамкал беззубым ртом:

— Слышу, русские люди вроде. А говор не наш, не местный. Кто вы будете, люди добрые?

Ответил Сарацин:— Мы — люди вольные, дедушка. Что за река рядом?

— Зуша река-то. А деревенька наша Гулынками называлась. Да, вишь, пожег ее татарин. А людишек никого не осталось.

— До Новосиля далеко, дед?

— До Новосиля-то? Верст три десять будет. Тут дорога сперва берегом пойдет, потом вдоль оврага, глубокий он... Э, ребята, может, хлебца у кого есть? Дайте Христа ради, давно не пробовал...

Ехали верст пять вдоль Зуши, перешли через овраг, выбрали место повыше и посуше, да где лес погуще и поляны есть. Тут и стали лагерем. Воевода Деридуб послал первый десяток в охранный объезд вокруг лагеря. Второй десяток отпустил на охоту и на рыбалку. Остальные под его началом расчищали места для шалашей. У каждого воина к седлу приторочены топор или лопата, сейчас все пригодилось. В центре лагеря поставили шалаши для князей, воеводы, священника с Романом. Вокруг — по шалашу на десяток, против каждого в земле сооружен очаг для артельного котла. Несколько в стороне поставили себе круглый шалаш два татарина — ханские доглядатые.

Михаил и Ростислав ходили по лесу — шалаши городить не княжеское дело, рвали и молча ели несозревшие ягоды. Михаила раздражало все: и кислые ягоды, и колючки на малине, и сосредоточенность Ростислава.

— Чего ты молчишь, — придирался он, — словно в рот воды набрал?

— Не... ягод.

— Брось притворствовать, Ростислав. Ты рад, что хан гонит нас в Литву. Сперва крымчаков на Русь навели, теперь литвинов поведем?

— Согласен, плохо. Но я не знаю, как иначе добыть тебе престол.

— Не хочу никакого престола!

— Вона! А чего хочешь?

— Ничего не хочу.

— Может, в монастырь подашься?

— Уж лучше в монастырь.

— Нет, великий князь! Дорога нам туда заказана. Монастырь нас не спасет, Ивановы псы сразу разнюхают... Не хочешь в Литву, попробуем тут, в лесах, хорониться.

— Во-во! Разбойниками станем! Я давно вижу, татьба тебе по душе. Ступай, не держу!

— Михаил Иоаннович, не будем лаяться. Давай лучше думать, что делать. Время у нас есть, глядишь, что и придумаем.