— Придет в себя, скажи, пусть молит за меня Бога. Поеду один под Тулу... — Вскочил на коня и хотел уехать.

Его остановил князь:

— Погоди, княжич. Мне понятна горячность твоя. Однако и мы хотим спасти Тулу. Вчера добрался ко мне гонец князя Темкина, вот он. — Федор оглянулся, позади князя — Ермилка, купца Романа сын!

Курбский продолжал: — Гонец поведал нам о нависшей беде над славным градом. Его слова я повторил всем воям. Видишь, они, ночь не спав, поспешают. Ты хочешь, чтобы Гирей приготовился нас встретить? Это неразумно. Послать конницу вперед я не могу, У нас мало всадников, что они могут сделать против орды? Ты что-то хотел сказывать, я готов слушать тебя.

Федор поднял взгляд на князя. Ему казалось вначале, что тот пренебрежительно говорит, он хотел ответить резко, пусть знает, что он, туляк, думает о нем. Но, к своему удивлению, встретил располагающий, доброжелательный взгляд Курбского. Тот мягко повторил:

— Я слушаю тебя.

— Князь, прости, может, чего и не так сказал. А мое слово вот какое. Со стен кремля смотрел я на татарский стан. Хан привел три тьмы, каждой дал по стене. Против четвертой, с речной стороны, стоит менее полтьмы. Лазутчики говорят, что там царевич Магмет. А у крымчаков каждый темник только о себе печется, без приказа хана соседу не поможет. Так вот, малой силой можно большой урон нанести, ежели...

Накануне в Коломну прибыло несколько гонцов с засек, из Тулы, Переяславля Рязанского. Царю Ивану из их донесений стало известно, что Девлет-Гирей главные силы направил на Тулу. Силы эти не велики, а резервные три-четыре тьмы находятся далеко на юге Дикого Поля и почему-то не торопятся усилить войско хана.

Все это нужно сообщить воеводам передового полка, чтобы они поспешали. По всему видно, что времени оставалось немного. Иван решил послать к воеводам толкового гонца — сотника Юршу Монастырского с десятком стрельцов. После полудня тот отправился в путь. А ввечеру он оказался уже далеко от Коломны, за Каширой. Дорогой ему стало известно, что полк уже снялся и двинулся вперед. Нагнав обоз, он узнал, что из Тулы прибыл гонец с тревожным известием.

Только близ полуночи Юрша передал князю Курбскому послание царя. И вот теперь на утренней заре Юрше довелось услышать разговор князя с тульским гонцом Федором. Сотник сочувствовал осажденным тулякам и был очень обрадован, когда Курбский все-таки согласился выслать вперед конный отряд. Юрша тут же обратился с просьбой отпустить его с Федором.

— А ты понимаешь, сотник, — спросил Курбский, — на какой риск идешь? Я знаю, ты в государевых приближенных ходишь. Если с тобой лихо случится, что Иоанну Васильичу скажу?

— Князь, государь приказал мне доложить все о деле под Тулой. А издали глядючи, чего разведаешь? К тому ж Федору моя сабля и мой десяток стрельцов еще как пригодятся. И обещаю тебе, князь, на рожон не лезть.

— Речист ты, сотник. Ладно, будь по-твоему.

Князь Курбский хорошо понимал, что, выдвигаясь вперед и намного опережая главные силы полка, он подвергает конницу большой опасности. Но ему приглянулось предложение Федора: смелым нападением внести растерянность в ряды противника. А это, он по опыту знал, всегда способствует победе. И он пошел на риск: выслал пять сотен стрельцов конных, которые должны отвлечь внимание татар от Тулы и ослабить натиск на крепость. Далее он полагал послать группу, состоящую из местных жителей, в междуречье Тулицы и Бежки, с тем чтобы очистить Муравский шлях для развертывания пеших полков. Он считал, что именно тут произойдет главное сражение.

Оба эти отряда конницы большой опасности не подвергались, так как, в случае сильного сопротивления противника, они могли отступить на Поклонную гору. Наибольший риск выпал на долю казаков атамана Большешапа, которому предстояло ударить в тыл татарского лагеря с запада. С ними увязались и Федор с Юршей. Юрша со своим десятком находился вместе с Федором. Отпуская Большешапа, Курбский приказал в длительный бой не ввязываться, в случае сильного сопротивления отходить по правому берегу Упы.

Во всем этом было еще одно обстоятельство, которое здорово смущало князя. По разрядной росписи первым воеводой полка правой руки значился князь Щенятев-Патрикеев, а он, Курбский, — у него в помощниках. Князь определенно знал, что Щенятев, человек опытный и осторожный, не пошел бы на отрыв конницы от пехоты. Однако тут, в передовом отряде, ему, Курбскому, виднее, как нужно поступить. Успокоив себя таким образом, Курбский послал гонца сообщить о своем решении Щенятеву, который находился сзади, в полдня пути.

Верстах в трех от Тулы Московская дорога вырывается из темного бора на Поклонную гору. Вековые дубы и сосны расступаются, открывается вид на город. Здесь путник останавливается, кланяется сверкающим маковкам церквей и продолжает свой путь. Тут и дороги расходятся: прямо — к Туле на Царский Красный мост, влево уходит Муравский шлях — путь на страшный полдень, откуда всегда нужно ждать коварного и свирепого врага.

Ранним июньским утром на Поклонную гору выехал князь Курбский и сотники Дмитрий и Илья. Следом за ними выезжали их конные сотни и строились тесными рядами правее и левее возвышенности. С коней осмотрели лежащее перед ними поле — примерно в двух верстах от них шел бой!

Ветерок прогонял по долине розовые валы тумана, подсвеченные восходящим солнцем. В просветах между ними просматривалась сеча: там бились русские зипуны с татарскими халатами, явственно слышался слитный гул, из которого то и дело выплескивались приглушенное ржание коня или вопль человека...

Курбский распорядился:

— Сотник Дмитрий, узнавай, кто пришел к тулякам на подмогу. И еще: почему с тыла разъездов нет? — А сам смотрел дальше, туда, где за сгущающимся над Упой туманом сверкали на солнце купола собора, виднелись каменные стены кремля и кое-где проглядывали участки ограды Деревянного острога. Там казалось все слишком спокойным, только из середины кремля поднимался сизый дым от непотушенного пожара... Сказал, ни к кому не обращаясь: — Страшная тишина над Тулой.