Сытый и слегка пьяный, пришел Юрша в келью к Акиму. Рассказал ему, в какой чести он у государя, и удивился тому, что Аким опечалился.

— Да ты что, друг мой Аким, отец мой названый? Радоваться надо!

— Чему, Юрий Васильевич? Как быстро возвеличат тебя, еще быстрее разжалуют. Чем выше вознесешься, тем сильнее расшибешься при падении.

— Почему я должен упасть? Почему разжалуют? Аким, может быть, я что-то не так делаю?

— Все пока так. Но лучше б ты стал монахом! Меня страшила твоя монашеская ряса, боялся, что загубишь ты свою молодость в келье. Поэтому учил тебя ратному делу. Радовался, когда тебя благословили в стрельцы... Но сотник, жилец! Это постоянно на виду государя. Обязательно кому-нибудь перейдешь дорогу... Появятся завистники, начнут искать твою родословную... — сказал Аким и осекся.

Юрша смотрел и не узнавал своего спокойного и рассудительного наставника. Не мог понять, что его так взволновало. Юршу всегда беспокоил вопрос: действительно, кто его родители? Воспоминания детства всегда связывались у него с монастырем, но иногда все затмевал образ доброй, очень красивой, ласковой женщины, которую он видел в детстве. Именно такой представлялась родная мать, маманя ему, воспитанному скитскими белицами и монашками. Он, ставши взрослым, ни с кем не говорил об этих воспоминаниях, берег их в своем сердце. Иногда ему казалось, что Аким что-то знает о его родителях, но старательно скрывает. Потому сейчас Юрша насторожился, оставшийся хмель соскочил окончательно.

— Ты знаешь моих родителей?! Они опальные, да? Чего же молчишь? Говори!

Вопросы эти сразу охладили Акима, он как бы пришел в себя и уже спокойно ответил:

— Откуда мне знать... А вот они, бояре да князья, будут знать о твоем худородии. Всегда попрекать станут. И опять же, ты дворцовые порядки не знаешь, кривить душой не умеешь. Запутают они тебя и поминай как звали!

Разговор дальше сошел на нет, душевной беседы не получилось. Юрша понял: Аким чего-то не договаривает. Но продолжать разговор не имело смысла, и он предложил:

— Идем, заседлаем коней и съездим к убогим. Нужно поговорить с Невезуном, одно дело сделать мыслю.

Аким насупился:

— Стоит ли тебе, дворянину, сотнику, пугаться с каким-то полоняником?

— Чем же он тебе не по нраву?

— Как чем? — Аким понизил голос: — Бирючей самозванца. Читал прелестные грамоты!

Юрша внимательно посмотрел на Акима:

— Чего-то ты сей день загадками говоришь? Что с Невезуном?

— У тебя днесь счастие вокруг, и зачем портить его.

— Говори.

— Изволь. В келье для убогих теперь размещается Мокруша и его пытошная. Невезуна туда уволокли.

— Это ошибка! Спирька перепутал! При мне государь сказал, что прощает ему все злодеяния вольные и невольные и отправит его на родину. Идем, нужно спасти его!

Аким принялся убеждать, что никакой ошибки нет, что идти никуда не нужно. Однако Юрша на этот раз не послушался.

Бывшая келья убогих была заперта изнутри. Юрша постучал. Выглянул один из подручных ката, потом вышел Мокруша. Оглядел сотника и, улыбаясь, спросил, чего ему.

— У тебя полоняник Вавила, по прозвищу Невезун?

Мокруша заулыбался еще шире:

— Сотник, я же не спрашиваю о твоих делах, зачем же ты в мои лезешь? Приходи ко мне, когда тебя пришлет воевода, или сам присылай провинившихся. Отделаю в лучшем виде. А теперь прощай.

Юрша попытался объяснить, что ошибка вышла, но Мокруша слушать не стал, захлопнул дверь перед его носом.

В этот вечер Юрша сопровождал Ивана в собор ко всенощной, ночевать остался в архиерейских покоях. Вокруг царя были воеводы и дьяки, что лишало возможности попросить за Невезуна. Но желание заступиться ни на минуту не оставляло Юршу.

Иван после всенощной еще долго занимался с дьяками, диктовал им указы разные, письма в Москву. А на сон грядущий, как обычно, Спиридон мыл ноги государю и передавал всякие события минувшего дня. Иван собирался уже прогнать слугу и уснуть, когда услыхал следующее:

— ...И было еще, новый жилец Юрий, Васильев сын, разыскивал полоняника, коего ты повелел к Мокруше отправить. И было еще...

Иван прервал плавное повествование:

— Зачем ему полоняник?

— Не ведаю. К Мокруше приходил, с ним разговаривал.

— О чем?

— Спросил я Мокрушу. А он знаешь какой! Облаял меня, пес смердящий!

— Замолчь. Мокруша — раб верный. А где дворянин Юрий?

— Тут, в покоях.

— Покличь.

Юрша вошел и поклонился, дотронувшись рукой до пола. В комнате стоял полумрак, перед образами горела всего лишь одна лампадка. Под открытым пологом кровати было совсем темно, угадывалось лишь очертание лежащего царя. Прозвучал голос Ивана:

— Ты дружбу водишь с полоняником? Зачем искал?

— Дружбы не было. Искал затем, что хотел тебе услужить. Когда ехали полем, Невезун сказал, что хочет послужить государству Русскому... Государь, пусть Спирька выйдет.