Иван Дмитриевич Папанин — человек с большой природной сметкой. Его талант организатора и полярника наиболее полно проявился за последний год, когда Папанин готовился к экспедиции на Северный полюс и жил на льдине. Дневник Папанина подробно знакомит нас со всеми деталями жизни на станции «Северный полюс». Иван Дмитриевич точно и тщательно, порой сухим, протокольным языком, записывает все события дня. Он пишет не только о себе и своих переживаниях, но и о том, что сделал в течение суток каждый зимовщик. Он с удивительным прилежанием описывает трудовые будни Кренкеля, Ширшова и Федорова. Он не забывает записать, что Кренкель ушел отдыхать и в течение пятнадцати минут не мог заснуть… Федоров ночью проснулся, потому что с крыши палатки потекли капли. Папанин посвящает этому две страницы в своем дневнике.

На фоне всей жизни зимовки этот факт, может быть, не так уж значителен, но Папанин как тонкий наблюдатель пишет об этом подробно.

Об Эрнсте Кренкеле можно говорить как о талантливом журналисте. Это прежде всего человек большого литературного вкуса. Его статьи, очерки, фельетоны, которые печатались в «Правде», обычно шли в газету без единой поправки. Он и сам пишет без помарок, обдумывая каждое слово, произнося фразу вслух, словно он творит музыку, а не очерк.

Мне приходилось наблюдать, как Кренкель писал свою статью «Мои радиокорреспонденты». Это было в каюте боцмана на «Ермаке». Кренкель пришел туда во время сильной качки. Долго стоял у иллюминатора и думал. Потом попросил бумагу, и мы оставили его. Часа через два он вышел с готовой статьей, написанной остроумным и свежим языком.

Кренкель пишет хорошо, умно. В своем дневнике он записал много мыслей, возникавших у него. Кренкель пишет целые исследования о холоде: как он влияет на жизнь человека, как он мешал работать на льдине. С подлинным лиризмом и теплотой говорит он о Родине, о своей семье, о детях — обо всем, что составляет жизнь советского человека.

Когда ледокольный пароход «Таймыр» подошел к льдине и мы все пешком пошли по торосам к станции «Северный полюс», у каждого из нас, журналистов, была тайная мысль: обязательно передать со льдины небольшую корреспонденцию в Москву. К сожалению, этому не суждено было осуществиться: Кренкель сказал, что передавать корреспонденции у него нет сил.

Писать корреспонденции зимовщикам приходилось после дневного труда. Вечером (если вообще можно говорить о дне и вечере во время полярной ночи) они собирались в палатку, усталые, продрогшие, порой проголодавшиеся. Быстро пообедав, доставали куски фанеры, которые заменяли им письменные столы, фанера укладывалась на колени, и начиналось литературное творчество. Обычно статьи зачитывались вслух, подвергались критике, сокращениям. К литературным трудам Кренкеля все относились с благоговением: его литературный вкус считался безупречным.

Евгений Федоров и Петр Ширшов, несмотря на всю свою занятость непрерывными научными наблюдениям», находили время для систематического корреспондирования в «Известия» и «Комсомольскую правду».

Научным работникам приходилось проводить свои наблюдения по гидрологии, гидробиологии, земному магнетизму, атмосферному электричеству в любую погоду, во всякое время дня и ночи. Ширшов уходил в гидрологическую палатку и работал там двое суток без сна и отдыха. Федоров забирался в свою ледяную обсерваторию на трое суток. Начальнику станции приходилось напоминать им о том, что надо пообедать или поужинать. И несмотря на эту чрезвычайную занятость и огромное увлечение научными работами, Ширшов и Федоров, возвратившись в палатку, начинали писать. Они не ограничивались научными исследованиями или записями о результатах научных наблюдений. Их корреспонденции изобилуют бытовыми деталями, их статьи посвящены самым различным событиям зимовки.

Как все сильные люди, они относились к трудностям, тревогам и волнениям немного иронически. Это очень ярко проявилось в их статьях и корреспонденциях, особенно в очерках Эрнста Кренкеля.

Я рассказал об этом, чтобы подчеркнуть, с каким чувством ответственности, с какой тщательностью обрабатывали свои корреспонденции и статьи люди, жившие на льдине, в палатках, в трудных и опасных условиях. Когда в аккумуляторах не хватало энергии и на льдине господствовал штиль, Папанин оборудовал так называемый солдат-мотор. Это велосипедный двигатель, который в штилевые дни заменял ветряк. Но для того чтобы передать большую корреспонденцию в газету, автор должен был в течение трех часов непрерывно руками и ногами вращать этот мотор. Зимовщики, помня о том, что их работой интересуется весь советский народ, по очереди крутили свой мотор.

Весь путь от Ленинграда до Москвы — в специальном поезде — четыре полярных исследователя, четыре героя, четыре зимовщика проехали по дороге «цветов, митингов, речей и восторгов», как заметил Кренкель.

И когда поезд подошел к Москве, Папанин больше себе, чем нам, сказал:

— Ну, теперь — дома!

Итак, они высадились на дрейфующей льдине, на Северном полюсе в 11 часов утра 21 мая 1937 года, а покинули обломок льдины — 19 февраля 1938 года.

На этом закончилась одна из прекрасных страниц полярной одиссеи советского народа.

Северный полюс — Москва,

1938, февраль

Прошел год, и я снова с Папаниным. На этот раз я отправляюсь с ним в ледовый поход по Северному морскому пути — от Мурманска до бухты Провидения, через весь Северный Ледовитый океан. За одну навигацию — с запада на восток и обратно — с востока на запад.