Андрей попытался успокоиться, следуя совету Дейла Карнеги, то есть представить самое страшное, что с ним могло произойти в случае возвращения в родной город. И тут же с ужасом понял, что и возвращаться ему, в общем, некуда. Комната, которую они в детстве занимали с сестрой, теперь безраздельно принадлежала обжившейся там, сильно подросшей в его отсутствие и ставшей чужой девочке. Да, конечно, когда Мирошкин приезжал к родителям, его пускали на старую кровать, но именно «пускали». Андрей почему-то вспомнил своих старшеклассниц из школы Гордона, ровесницу сестры Борисову и младшую сестру Костюк… Нет, подвинуть Ленку не удастся, скорее его «подвинут» на кухню. Такие они сейчас. Активные! «Да ведь она небось тоже трахается», — сообразил Андрей, вспомнив сетования родителей, что вот теперь-де и Лена перестала ездить на дачу… Но даже если ему удастся отстоять свои законные квадратные метры в Заболотской квартире («двушку-то родители получали вместе со мной, Ленка позже родилась»), все равно. Какая это будет жизнь?! Он и сам привык жить в отдельной комнате. «И куда я книги дену?» — думал Андрей. За последние годы книги Нины Ивановны, извлеченные из полок и уложенные в коробки, переехали в кладовку, а частично — на дачу. Их место заняла историческая литература, накупленная Мирошкиным, да и то места не хватало — у пианино стояли четыре водочные коробки, почти доверху забитые мирошкинской библиотекой. «По букинистам ездил, по магазинам… Книжки собирал, деньги на них откладывал. Как же — «будущий профессор»! И куда их теперь?» — с горечью подумал Андрей, в очередной раз выключив свет в туалете, войдя в комнату и бросив взгляд на полки и коробки. Тяжкие думы не отпускали почти до утра. Наконец Андрей забылся сном.

Утром Нина Ивановна развесила на балконе белье, вынула из кладовки два чемодана, сумку и начала выкладывать на свой диван вещи. «Вот, Андрюш, собираюсь, — пояснила она, — раз уж приехала в Москву, надо вещи кое-какие сложить — к Томке переправить. Все равно в октябре съезжать. Так уж я сразу с дачи поеду. Вечером Дима заедет — ему отец машину отдал — он и перевезет. Они со Светой у Томки живут. Уже полгода. Света его привела, а матери с отцом заявила: «Это Дима. Он будет жить у меня в комнате». А те пустили. Я попыталась им мозги вправить — как они такое позволяют — мне в ответ: «Лучше так, чем по подворотням». А теперь вижу — все нормально, женятся. Ну, что же. Теперь, наверное, так принято… Сейчас они деньги копят — на свадьбу, на ремонт. А я вот так — пару раз туда-сюда — все и вывезу. Немного нажила, как видно. Вечером, как белье просохнет, сама на дачу поеду». Андрей не стал ждать, пока высохнет белье. Он собрался и уехал в библиотеку. Слова Нины Ивановны его задели. Возможно, сама домохозяйка преследовала эту цель, сообщая про то, что Дима владеет автомобилем, — все-таки жених побогаче Андрея, который ничем не владел. «Да, наверное, пусть и на подсознательном уровне, хотела меня уколоть, — думал Андрей в метро, — упустил дурак свое счастье — девка с квартирой и в перспективе с дачей — а мы, дескать, не растерялись, пока ты клювом щелкал, вон какого молодца нашли, еще почище тебя — с машиной, в компьютерах разбирается. Но и Дима, конечно, молодец, взял и поселился у этих. А я…» Это самое «а я» не давало покоя. «Что же это я, выходит, «пробросался»? Да нет, все правильно, так оно и должно было быть. Ребята встретили друг друга, полюбили, съехались, ее родителей не побоялись. В конце концов я даже и Свету-то в глаза не видел и видеть не хотел. А так, если бы встретил на улице, даже внимание, наверное, не обратил. Колхоз! Где-то это было, в дневниках у Николая Второго что ли, когда он в молодости снимал сексуальное напряжение в обществе доступных девушек? Что-то вроде «полакомиться картофелем», такая фраза? Вот Света — тот же картофель. Не очень яркая, но крепенькая, свеженькая, с ней, конечно, можно переспать без перспективы развития отношений во что-нибудь серьезное. Были у меня девочки такого типа: Сергеева и Крылова, с которыми я трахался в 93-м году, — «никакие» девочки из среднестатистических советских семей, как-то удержавшихся на плаву. Легко забываемые. Наверное, к этой категории можно причислить и Мешковскую, и Тенитилову, будь она из Москвы… Ох, как это все давно было! Нет, мне нисколько не стыдно за то, что у меня с ними было. Есть и более худшая категория — Вера с хлебозавода, или Серкова, даже при ее длинных ногах. Эти даже не картофель — так, картофельные очистки. С голодухи можно подобрать на помойке, помыть и сожрать… Возможно, и не подохнешь, хотя пропоносит точно. Интересно, а к какой категории отнести Ильину? Все-таки интересная была девка. Хотя с точки зрения своего социального положения — тот же картофель. Ну, пусть, учитывая размер сисек, — помидор. Только уже помятый, порченый. Тоже не ахти какая редкость. А жизнь прожить хочется, употребляя что-нибудь поэкзотичнее, послаще». На положении «фруктов» у Андрея стояли лишь Лаврова, Костюк и Лариса. Но последнюю он всерьез не рассматривал — не было ничего. «Лаврова, конечно, «фрукт», — продолжал Андрей плодо-овощные изыскания, — но тоже порченный. Битый абрикос. Нет, свежий фрукт был только один — Костюк. Но она оказалась мне не по зубам». Мирошкин вдруг вспомнил Завьялову. А эта кто? Картофель или что-то другое. Определить категорию Ирины Андрей не смог: «Конечно, она ближе к фруктам. По крайней мере по социальному положению. Но если она и была фруктом, то это что-то приевшееся такое, вроде яблока или сливы. То, что, кажется, везде растет. Конечно, если бы на моем месте был человек, который всю жизнь питался картошкой или никогда слив не пробовал, тогда, конечно, Ирка стала бы для него редкостным лакомством. Но я-то ее наблюдаю давно, а угощаться мне довелось кое-чем поинтереснее. Вот так все и получилось». И все-таки, подводя «садово-огородные» итоги, Андрей понимал — за годы московской жизни что-то он сделал не то и, как результат, в общем и целом, «пробросался»…

На Волгоградку Андрей вернулся поздно, когда Нина Ивановна уже точно должна была уехать. Ее действительно дома не оказалось. Жильца поразило то, что дверь в игнатовскую комнату была открыта настежь. Хозяйка как будто уже и не дорожила тем, что там находилось, — то ли вывезла все ценное, то ли уже попрощалась с прежним своим домом. Андрей вошел в маленькую комнату и сел на диван. «Здесь Дима и Света наверняка сделают спальню, будут трахаться, наполняя атмосферу своими специфическими запахами, — он представил, как это будет, поморщился. — Наверное, они оба сильно потеют… Все они отсюда выкинут или вывезут на дачу. Сделают ремонт. В большой комнате будут принимать гостей… А потом, когда у них пойдут дети, сделают в этой комнате детскую, а там будут жить сами. Хотя нет. Скорее, наоборот, эта комната изолированная, здесь им будет удобнее и привычнее — спальню-то они в этой комнате сделают — а там, в проходной, у них будут жить дети. Так и пройдет их жизнь, как прошла она у Нины Ивановны, если, конечно, эта хрущоба не развалится». Стало совсем темно, а Андрей все также сидел на диване Нины Ивановны не зажигая свет. Потом чувство голода все-таки заставило его выйти на кухню. В холодильнике лежали остатки торта, при виде которого у Мирошкина случился рвотный спазм — наверное, сказался пустой желудок. Поев сосисок и допив остатки водки из заветной бутылки, Андрей лег спать в комнате Нины Ивановны, решив, что, раз ему теперь оставили в распоряжение всю квартиру, надо сделать из этой комнатки спальню. Но заснуть никак не удавалось — от мысли, что он спит на постели хозяйки, Мирошкин испытывал чувство гадливости. И в конце концов он перебрался в «свою» комнату, где наконец и уснул.

Наутро он решил никуда не ездить, собрался и отправился гулять по району. Когда-то они все здесь прошли и изучили вместе с Лавровой, и теперь Андрей решил попрощаться с этими местами. Промелькнула мысль: «А что если вот так взять и прямо сейчас уехать в Заболотск. Родители на даче, там поживу. Все равно рано или поздно придется съезжать, так уж лучше сейчас — хоть привыкну. И Ленка привыкнет к мысли, что брат возвращается. Пока отпуск… Впрочем, нет, пока отпуск и меня отсюда никто не гонит, надо, наоборот, как можно больше посидеть в библиотеке. Потом из Заболотска ездить будет сложнее». Андрей остановился посреди улицы. «Да что же это я, — возмутился он про себя, — сразу сдался?! «В Заболотск». Еще целых три месяца. Да за это время можно горы своротить. И комнату найти подходящую. Нет, нет, нельзя из Москвы уезжать. Сразу перейдешь в другую категорию». Вспомнил свои вчерашние размышления и рассмеялся: «Целую систему стратификации разработал. Фрукты-овощи». Мирошкин хотел было тут же пойти к киоску и скупить все газеты с объявлениями о сдаче квартир, но передумал: «Сейчас это ни к чему. Съезжать надо будет в конце сентября, вот в сентябре и займусь поисками. Кто же это снимает квартиру, чтобы въехать в нее через пару месяцев. А сейчас надо работать». Он вернулся домой и остаток дня провалялся на диване, смотря телевизор.

Вечером зазвонил телефон, Мирошкин взял трубку, тут же пожалев об этом: «А вдруг это Юля? Она же ведь недавно звонила — Нина Ивановна сказала. М-да, здорово меня эти квартирные изменения потрясли, даже забыл об осторожности. А с другой стороны, нельзя же все время прятаться. Кстати, интересно, к какой категории фруктов-овощей относится эта девочка-скороспелочка?» — Да.

— Здравствуй, Андрей. Это я, — сказал робко женский голос.

Нет, то была не Борисова… Завьялова!

— А, здравствуй, Ира. Как твои дела?

— Нормально. У меня осталась твоя книга — Зимин «Витязь на распутье». Помнишь, ты мне давал почитать?

Конечно, Мирошкин помнил, как, пустившись однажды в рассуждения о русской феодальной войне второй четверти пятнадцатого века и сравнив ее с войной Алой и Белой Розы в Англии, почти навязал Завьяловой эту книгу в качестве чтения. Ирина, в общем, весьма далекая от русского феодализма — она занималась в семинаре по истории кинематографа, а диплом писала на своей кафедре по методике преподавания истории, — вдруг «загорелась» или сделала вид, чтобы польстить своему молодому человеку, взяла почитать «Витязя», да так и зачитала. Она вообще поражала Андрея своей манерой чтения — сразу несколько книжек лежали у нее на нижней широкой тумбе стенки в комнате, все она одновременно читала, ни одной, как правило, не дочитывала, зато «мурыжила» их в этом положении по полгода. Книгу Зимина Мирошкин жалел — ему нравился автор, да и выпущена она была давно — теперь не достать. А потому предложение Завьяловой встретиться его, конечно, заинтересовало. Согласился он и с тем, что тянуть до начала учебного года в институте не стоит — Мирошкину не хотелось забирать книгу при свидетелях, в педуне ведь никто так и не знал о связи аспиранта и лаборантки, а если и догадывался, то до конца не был уверен. Так зачем же давать людям пищу для ума?

Встретились бывшие любовники через два дня на «Таганской»-кольцевой. Так показалось справедливее всего — на пол пути, между «Кузьминками» и «Октябрьской». Вид Завьяловой поразил Андрея — она сильно похудела, изменила прическу (и ей очень пошло каре), была одета в довольно короткое платье, улыбалась. «А у нее, оказывается, ничего ноги. Как это я раньше не замечал», — подумал Мирошкин.

— А ты хорошо выглядишь, — сделал он комплимент девушке, — расставание со мной явно пошло тебе на пользу.

— Да, иногда полезно полежать в больнице. — Ирина отвела глаза, лицо ее приобрело сосредоточенное выражение.

— В больнице?! А что с тобой было?

— Не знаю. И врачи не знают. Температура вдруг начала скакать. То тридцать четыре, то тридцать девять. Говорят, такое бывает на нервной почве или от переутомления. Но сейчас ничего — получше стало.

— Я рад.

Помолчали. Андрею хотелось получить свою книгу, но Завьялова как будто тянула время, чего-то ждала. Мирошкин еще раз окинул взглядом ее фигуру, казавшуюся теперь вполне аппетитной, вспомнил, что у него уже больше месяца не было секса, и вдруг сказал: «Я часто вспоминал о тебе». Зачем он это произнес, Андрей не понял. Позднее он объяснял все стечением обстоятельств — с Юлей у него не получилось, хотелось самоутвердиться, да и выглядела Завьялова недурно. Но девушка сразу же ухватилась за его слова: «Я тоже тебя не могу забыть. Подруги меня пытались познакомить… Но все не то». Андрей, сам себе удивляясь, взял Ирину за руку и потянул к себе. Она поддалась, и молодой человек обнял это знакомое, готовое выполнить любое его желание тело. Они поцеловались. Губы Ирины были сухие и горячие. «Нервничает», — решил Мирошкин. Они поднялись в город и пошли, держась за руки. Андрей вдруг начал понимать, что он «возвращается» к Завьяловой. «Что же это со мной происходит? Что же это я делаю, Господи?! Зачем?!» Завьялова заговорила, Андрей начал слушать: «Ты знаешь, Андрей, я много думала, почему мы расстались, и, кажется, поняла. Ты помнишь, как нам было хорошо вдвоем, когда мы жили у Кати?» Андрей вяло кивнул — он вспомнил квартиру с большой коллекцией порнофильмов. «Так вот, — продолжала Ирина, — я думаю, наши отношения переросли период влюбленности, а к свадьбе мы еще не готовы. Но когда мы вдвоем — нам ведь хорошо? Нам надо проверить себя еще. У тебя сейчас кто-нибудь есть?» Мирошкин отрицательно покачал головой. «Ну вот, и у меня никого нет, — в голосе девушки послышалось облегчение, она, как видно, боялась несовпадения, — а трахаться нам надо. Ведь воздержание после регулярного секса вредно. А старый друг лучше новых двух. Я предлагаю тебе попробовать все начать заново, но без всяких разговоров о любви и свадьбе. У меня есть однокомнатная квартира. Не знал? Ну, вот видишь, как ты мало обо мне знаешь. Я предлагаю попробовать вместе пожить. Получится — получится, а нет — ну, значит, нет». Цинизм девушки, пусть и наигранный, понравился Мирошкину, тем более что новый облик Завьяловой возбуждал. В конце концов в ее словах была логика. И, конечно, эта ее фраза про однокомнатную квартиру… Мирошкин предложил Ирине, а не хочет ли она «начать» прямо сейчас. Ну, конечно, она хотела. Они поехали к нему на Волгоградку, где изголодавшийся по женскому телу Мирошкин приятно поразил Завьялову…