«Сколько же стало кругом наркоманов. Нет от наркотиков спасу нигде. Везде одно и то же. И в Москве, и в Заболотске», — Мирошкин вспомнил, как мать жаловалась на то, что в их подъезде чуть ли не все молодые колются. «Как же хорошо, Андрюша, — говорила Ольга Михайловна, — что ты в Москве. Ведь как все началось — стала вдруг приезжать машина к дому, и ребятам принялись оттуда бесплатно раздавать наркотики. Попробуй раз, два, а потом, когда уже без этого не можешь, — купи! А теперь все покупают. А уж когда дискотеку рядом открыли — все! За тебя-то мы спокойны, а вот Ленка… Как за ней уследить! Учиться она не хочет — лишь бы гулять. Отец ходил к начальству: так, мол, и так, примите меры, закройте дискотеку, у нас весь подъезд завален шприцами. А чиновник глаза вытаращил: «Вы что! Нам надо же чем-то молодежь занимать! Хотите, что бы они во дворах сидели и пили?! А так у них — досуг!» Отец ему в ответ: «Какой же это досуг? Употребляют всякую дрянь… Да и куда это годится — дискотека ночная, шум до утра. И куда они утром идут, после того как натанцевались? Вряд ли работать или учиться. А молодежь надо не этим занимать». Ну, тот набычился и говорит: «Боюсь, Иван Николаевич, нам с вами друг друга не понять. Учатся они или не учатся — это их личное дело. Времена всеобщей обязаловки закончились. Что же касается шума, то мы, конечно, разберемся, хотя странно — вы первый, кто пришел жаловаться. Других, значит, дискотека не беспокоит». Отец вернулся домой злой, всех крыл. «Никому, — говорит, — ни до чего нет дела, хоть всех наркоманами сделают!» А я ему: «Да, этот мог тебе и соврать: «Никто не жалуется…» В общем, теперь отец решил ночью вызвать специалистов — замерить шумы, подписи собрать и сразу к Курашу. Пусть закроют хотя бы из-за того, что шумно…»

«Какие же они наивные, — обгоняя соседей, думал Андрей Иванович про родителей, — «в Москве живу». Да здесь такие же машины с наркотиками приезжают и родители за своих чад дрожат. Вон тесть с тещей после того случая с эфедрином чуть ли не каждый день руки у спящих сыновей осматривают. И неудивительно — старший, как школу окончил, никуда поступать не стал — неохота ему, видите ли, — пошел склад с пельменями охранять, в армию его по здоровью не возьмут — сердце. Младший будущим летом школу заканчивает и тоже никуда не годится. Тут от скуки и беспросветности колоться и начнешь. Хорошо, хоть из-за этого эфедрина не убили. Хотя, я иногда думаю, что в таких людях проку?»

Страшный случай с эфедрином произошел весной. Тесть подошел к своему подъезду и увидел женщину цыганского типа, которая набирала по домофону номер его квартиры. Заинтересовался: «Девушка, вы к кому?» Та в ответ: «К Тане, я ей сверток принесла». Валерий Петрович, думая, что это для его жены, решил «помочь». Забрал у цыганки «посылку» и принес домой, положил в прихожей и пошел смотреть новости. А вечером раздался звонок по домофону и «авторитетный» мужской голос поинтересовался: «Ну, и где наш эфедрин?» Валерий Петрович к тому времени уже выпил свою традиционную бутылку водки и говорившего послал, толком ни в чем не разобравшись. Но теща, почувствовав недоброе, выглянула в окно и увидела троих мужчин, одетых в спортивные костюмы и кожаные куртки, о чем-то совещавшихся возле джипа. Затем они сели в машину и уехали. И тогда испуганная женщина углядела в коридоре подозрительный сверток, лежавший недалеко от домофона. Что им было делать? Идти в милицию? А как объяснить, чтобы поверили, откуда у них это? Выбросить? А что скажут те, в джипе? Татьяну Кирилловну вдруг осенило. Она взяла пакет и пошла в соседнюю девятиэтажку, с таким же номером дома, но другим номером корпуса. Здесь, подойдя к подъезду, в котором имелась квартира с ее номером, Татьяна Кирилловна набрала домофон и спросила Таню. Ей открыли, теща поднялась на свой этаж и вручила ожидавшей ее около лифта молодой чернявой девице злополучный сверток. Неизвестно, как разобрались в ситуации наркоторговцы, но никто больше Завьяловых не беспокоил.

«И как только она додумалась-то до такого, — думал теперь Андрей Иванович, — тут и нормальный-то человек не допетрит, а эта… С ее-то мозгами?» Мирошкин вспомнил круглое, слегка синюшное лицо тещи, всю ее толстую фигуру — женщина изрядно располнела за последние два года. После произошедшего с Завьяловыми мать Ирки стала вдруг очень много есть, подтверждая установленное правило нового времени — бедняки нынче толстые, а богатые — худые. Вероятно, еда осталась единственной радостью Татьяны Кирилловны на фоне всех потерь, сильно пьющего мужа, двух сыновей, таких же неудачников в перспективе, и явно несчастливой в браке дочери. Вот она и заедала все это, по-прежнему закрывая мутные свои глаза и тряся головой. Поев, смотрела сериалы или спала. Спала много, часто, засыпая мгновенно в любом положении и громко храпя. Зять считал Татьяну Кирилловну не вполне нормальной. Такими, возможно, тещи видятся большинству русских мужчин, но в отличие от большинства, у Андрея Ивановича были на то основания. Ирка как-то неосторожно рассказала ему одну драматичную историю, произошедшую с ее мамой в те далекие времена, когда Татьяну Кирилловну мало кто называл по отчеству, когда не произошла еще судьбоносная встреча Танечки Коростелевой с завидным женихом Валерием Завьяловым.

Служила тогда Танечка медсестрой на «Скорой помощи» и попала как-то в «нехорошую квартиру», где их, вместе с другой женщиной (врачом), зверски избили пьяные жильцы. Потом, конечно, подоспела милиция, еще одна «Скорая», их спасли и выходили, но спустя несколько месяцев Таня вдруг получила новогоднюю открытку с поздравлениями из зоны. Некий Анатолий мечтал переписываться с ней. Затем открытки от заключенного начали приходить регулярно. Таня терялась в догадках, откуда страшный Анатолий узнал ее адрес. Почему-то эти два события — побои, нанесенные ей в «нехорошей квартире», и пробуждение к ней интереса со стороны представителей уголовного мира — казались ей связанными. Решив пресечь со стороны Анатолия всякие поползновения, она ответила ему, потребовав оставить ее в покое. Как и следовало ожидать, в ответ от заключенного пришло огромное письмо, в котором Анатолий обещал вскорости освободиться и окончательно все выяснить. Перепуганная девушка бросилась в милицию. Усталый дежурный, выслушав ее сбивчивый рассказ, лишь вяло заметил: «Удивительно, что вы вообще еще живы. Ваш адрес кто-то продал этому пахану. Могли точно также продать вас». Защиты ей никакой не дали, и с этого дня Таня начала жить с оглядкой. Ей везде — в метро, на улице, в трамваях и автобусах, в магазинах, — везде, начали мерещиться уголовники, выслеживающие ее по поручению пахана Анатолия. Вскоре на улице с ней познакомился студент МГИМО Валера Завьялов — перспективный, спортивный, симпатичный, большой любитель доступных девушек и шумных компаний с выпивкой. Этого уроженца Термополя покорила робкая москвичка, знакомства с которой ему удалось добиться только после получасового преследования по улицам столицы. Как потом выяснилось, все это время насмерть перепуганная девушка искала глазами хотя бы одного милиционера, принимая будущего дипломата за эмиссара криминального мира. Потом, конечно, все прояснилось, они начали встречаться, наконец девушка уступила напору неотразимого молодого светского льва, а когда выяснилось, что она беременна, Валерий, к тому времени заканчивавший обучение, сделал Танечке предложение и увез вскоре после свадьбы в Венгрию. Там у них и родилась Ирина — будущая супруга Андрея Мирошкина. По возвращении из Будапешта Валерий Петрович перешел из МИДа в ЦК, а Татьяна Кирилловна засела дома с ребенком. Тогда же вернулись и старые страхи, тем более что мать передала Татьяне Кирилловне целую стопку писем, еще полгода после ее отъезда за границу продолжавших приходить из зоны. И хотя писем не было уже года два, а жили супруги по новому адресу в свежеполученной двухкомнатной квартире, молодая мать и жена продолжала пребывать в беспрестанном стрессе. Ей теперь казалось, что за ней кто-то ходит, а однажды, когда Татьяне Кирилловне вдруг стало дурно в метро — у нее закружилась голова и она едва не упала с платформы на пути, кто-то — женщина это ясно ощутила — поддержал ее и оттащил на безопасное расстояние от несущегося поезда. Очухалась она, уже сидя на скамье. Никого рядом не было, кто был ее таинственный спаситель, Татьяна Кирилловна так и не поняла. Но с этого дня в ее настроениях произошли изменения. Она теперь была твердо убеждена, что пахан Анатолий ее простил, более того, этот могущественный человек велел своим приспешникам оберегать свою несостоявшуюся любовь. Мир сразу стал безопаснее — Татьяна Кирилловна знала, что за ней стоит страшная сила. Она везде видела проявления этого тайного покровительства, ей представлялось, что не случайно незнакомые люди с ней вежливы и обходительны. Ее муж, вполне успешно делавший карьеру партийного функционера, казался ей представителем гораздо менее внушительного учреждения, чем преступный синдикат, которым заправлял могущественный Анатолий. Это возвышало домохозяйку в собственных глазах, тайную радость вызывало и то, что окружающие даже не подозревали о ее скрытом могуществе. Правда, после распада Советского Союза, а особенно после событий последних лет в сознании Татьяны Кирилловны произошли серьезные изменения. Она вдруг поняла, что все эти годы ее оберегал вовсе не какой-то там Анатолий, а существо гораздо более могущественное — Бог. С ним теперь она и пыталась наладить отношения, от него ждала помощи. А потому и свое жилище, и квартиру дочери Татьяна Кирилловна постаралась обставить иконками. В холодильнике у Мирошкиных всегда стояло несколько бутылок с освященной водой, привезенных тещей. С этой водой ни Андрей Иванович, ни Ирина не знали, что делать, но боялись выпить или выбросить — вода-то все-таки непростая.

«Да, — думал Андрей Иванович, — если бы Ирка мне все тогда сразу рассказала и про маму свою, и про бабушку полоумную, и про то, что она сама в детстве два раза получила по голове качелями, про сотрясения мозга, я бы, может, еще десять раз подумал, прежде чем…» Но что бы он такое тогда подумал, Мирошкин сообразить не успел — он дошел по переходу до площадки с памятником — полунагой коричневой женщиной на столбе. Здесь была особая атмосфера — уличная певица исполняла романс. На аккордеоне ей аккомпанировал пропитой мужичонка, и качество музыкального сопровождения, разумеется, оставляло желать лучшего. Певица явно стояла на голову выше разносившегося по переходу аккомпанемента. «Поет неплохо, — оценил Мирошкин, — с претензией. Наверное, какая-нибудь из оперных, пенсионерка, выброшенная из театра за ненадобностью. Закуталась с головы до ног, очки огромные, темные. Наверное, боится быть узнанной». Слушателей набралось прилично — все такие же, с пивными бутылками в руках — правда, в коробке, стоявшей перед певицей, денег лежало немного. Возможно, она периодически перекладывала полученное в большую сумку, которую цепко держала в руках. Среди толпившхся людей некоторые привлекли внимание Андрея Ивановича. Прежде всего это были скинхеды — двое юнцов в дутых куртках, тяжелых ботинках с заправленными в них узкими джинсами. Они тоже пили пиво. Отметил он и присутствие завсегдатая перехода — маргинального вида бородатого мужика лет пятидесяти, он всегда стоял по вечерам на этом самом месте, каждый день в новом, но неизменно грязном наряде и был всецело поглощен разгадыванием кроссворда. На том же месте, что и утром, помещался избитый бродяга. «Надо же, — определил Андрей Иванович, — даже и на метр в сторону не сошел, так весь день и прошел у него в этом закутке». Ему вдруг вспомнилось, как несколько лет назад на даче родителей в Федоткине было нашествие улиток. Склизкие, они выползали на дорогу, и потому проход людей сопровождался бесперестанным хрустом — так под ногами погибали улитки. На место раздавленных выползали новые, пожирали останки уже погибших и также попадали под ноги людей и колеса автомобилей: «Хруп, хруп, хруп…» «Некоторые люди, как улитки, — думал Андрей Иванович, — вся их жизнь проходит на ограниченном пространстве. Вот у этого бомжа пространство — один метр. Почти как у улитки. У кого-то — пошире. Есть дом и работа — туда-сюда, туда-сюда. Я, в общем-то, наверное, такая же улитка, хотя и с претензией. И если б меня не снедала во время учебы в институте страсть к научной карьере, я бы давно ограничил свое пространство этими двумя пунктами. И даже книжек бы не читал, а пил пиво, как все. Наверное, тогда я был бы гораздо счастливее. Жаль, что я этого раньше не понял — все было бы по-другому. А теперь чего уж… Да, гордыня — страшная штука».

Поднявшись по ступеням, Андрей Иванович вышел на воздух. Справа и слева от входа в метро, под козырьком, стояли все те же старухи-торговки, только теперь их стало больше — к тем, что утром продавали сигареты, присоединились их «коллеги», торговавшие всякой никому не нужной дрянью — старыми книжками, искусственными цветами, шляпами, поношенными ботинками. Оставалось преодолеть метров двадцать сквозь этот строй и стать на «дорогу жизни», чтобы окруженному людьми, вооруженными теми же двумя аксессуарами — пивом и сигаретой, двинуться по уже знакомому маршруту — пень, аптека, поворот… За поворотом возникнут серая стена его дома, вход в первый подъезд, на стене возле которого кто-то нарисовал большой ирландский крест, — то ли пометив таким образом здание, то ли поставив на нем самом этот крест. У первого подъезда всегда сидело много кошек. В хорошую погоду их набиралось около десятка — по пустым пластмассовым блюдечкам было видно, что в доме находились любители, поддерживавшие кошачью популяцию…

Наверное, Андрей Иванович без всяких приключений и повторил бы вышеописанный и неоднократно проделанный им путь, если б не одно неприятное обстоятельство — неожиданный позыв в желудке. Повлиял ли на него скорый подъем по лестнице, или, как утром, сказалась смена температуры — после метро на улице было по-октябрьски свежо, — кто знает, но Мирошкин, ощутив первый спазм, даже не испугался. «Чего это я? — про себя усмехнулся он. — Пицца небось вышла еще в институте, больше я ничего не ел. Ох, водка, водка… Ладно, до дома остается десять минут хода, дотерплю — вроде бы не сильно крутит. Вот интересно, каково бы мне сейчас было, если бы по-настоящему завертело? Как перед институтом? Наверное, уже бежал бы сломя голову к дому. А так — ничего, пройдусь». Но, как бы в ответ на эти мысли, его тут и «завертело по-настоящему». Андрей Иванович ускорил шаг настолько, что заветные аптека и пенек даже не привлекли его внимания, как бывало обычно, когда он брел по направлению к дому. Тут, правда, его состояние ненадолго нормализовалось, даже возникла уверенность, что «успеет». Вот и ирландский крест показался, кошек уже не было видно — залезли в подвал. «Терпение, Андрей Иванович, терпение — первый подъезд, следующий, еще один и еще, и еще…» Бесконечное однообразие подъездов повлияло на него в худшую сторону — позывы усилились. Мирошкин почти побежал. Вот уже и знакомый поворот, и арка показались. Вот он — подъезд! Андрей Иванович вдруг ясно понял, что до туалета он не дотянет, его доконает лифт — проклятое замкнутое пространство, двигаться нельзя, стоя в одном положении, ему будет не сдержаться. Шестой этаж все-таки! А если он начнет метаться в кабине, бросаться на стены, то эта старая колымага вообще сломается, пассажир застрянет, а тогда уж точно… Мысль об этом «тогда» была для учителя нестерпима. Андрей Иванович даже остановился перед подъездом в нерешительности, но очередной спазм вывел его из состояния бездействия — он как заяц метнулся вбок, за гаражи-«ракушки». Еще два-три нервных движения и… «Вот и все! Успел», — через несколько секунд дошло до Мирошкина. Теперь можно было расслабиться…