Он вымыл руки, черные чернила стекали в раковину.

– Предлагаю выпить чаю, - сказала я.

– Хорошо.

Я прошла на кухню и открыла холодильник, схватив бутылку чая из черных соевых бобов и разлив ее в два стакана. Томохиро выключил воду и присоединился ко мне на кухне, его руки и лицо были порозовевшими. Он обхватил двумя руками стакан, но не пил. Только смотрел.

Я тихо сказала:

– Не рисуй больше, Томо.

Он прошептал едва слышно:

– Я не могу.

– Знаю, но…

– Я, правда, не могу, - сказал он. – То, что Такахаши сказал он снах и голосах… все это правда. Я могу и не рисовать больше. Чернила все равно будут использовать меня, - он вытянул руки, покрытые бледными следами чернил.

– Но…

– Они не прекратят воздействовать на меня, пока я не сдамся, пока они меня не разрушат.

Я чувствовала пустоту, словно все мои знания японского вытекли на пол, и я не могла ничего понять.

– Томо.

Он медленно прошел к уродливому дивану Дианы и прижался спиной к лиловой коже. Он опустил голову, и челка закрыла его глаза. Холод чая проникал в мои пальцы.

– Я не знаю, как с этим бороться, - сказал он. – Как вообще можно выиграть в борьбе с самим собой?

Я задумалась.

– Не знаю, - отозвалась я. – Но если Ками так много, должен быть выход. Не каждый же день у людей взрываются ручки.

Я надеялась, что он ухмыльнулся, но не видела его лица.

Он крепко вцепился в стакан, опустив его на колено. Я села рядом с ним, оставив стакан на столике. Обхватив его стакан пальцами, я вытащила его и убрала на стол. Стоило его рукам освободиться, как Томохиро впился ими в голову.

– Я монстр, - сказал он. – Мне нужно уйти ото всех.

– Что? Куда?

– Туда, где я не смогу тебя ранить. Где я не смогу ранить никого.

– Не слушай ты этих идиотов. Даже если все они Ками и живут в Шизуоке, мы не можем знать… что они не пытались просто запугать тебя. У Джуна нет такой власти, чтобы разобраться с якудза или вернуть Ками к правлению, или что еще там он задумал.

– Но откуда мне знать? – спросил Томохиро. – Откуда мне знать, что ты будешь в безопасности?

Я вдруг ощутила, как его нога прижимается к моей, тепло проникало сквозь джинсы. Меня охватило смущение, а потом и злость.

– Томо, - сказала я. – Ты ведь притворялся?

Он не ответил.

– Я говорю об… - к щекам прилила кровь, - отеле любви.

Молчание.

– Черт. Скажи что-нибудь!

Он медленно поднял голову, взгляд был уставшим. Скоро уже рассвет.

– Я же говорил тебе держаться от меня подальше, - сказал он, но глаза сияли, когда он смотрел на меня.

И никакой ухмылки, как это было с Мию. Он не сутулился и не смотрел с отвращением.

И не врал.

Он вытянул руку и нежно заправил прядь моих волос за ухо.

– Гомэн, - извинился он, тихий голос было едва слышно. Я прикусила губу, глаза заполнили горячие слезы. Я сморгнула их, нельзя сейчас плакать. Он склонился ближе, но я оттолкнула его, уперевшись ладонями в грудь.

– Какой же ты идиот!

– Знаю, - сказал он и крепко меня обнял.

Он окружил меня теплом, я вдыхала запах грязи, пота и чернил. Он сжимал меня так крепко, словно сломался бы, если бы отпустил. Мы легли там, прижавшись друг к другу и зная, что мир разобьется, если мы отпустим друг друга, что без этого нарушится равновесие.