Райс — владелец судна — был тихий и набожный человек. Когда была хорошая погода и нечего было делать, он молился; когда была плохая погода, он еще усерднее молился; если же бывала буря, то он не молился, а действовал, и надо сказать — со спокойной решительностью. Единственным пассажиром, кроме меня, был один сомалиец, который вначале держался очень холодно, замкнуто, но после одной бурной ночи, когда я, балансируя, как жонглер, вскипятил чайник на своей спиртовке, он, выпив чашку чая, оттаял, и с тех пор мы сделались друзьями: он рассказал мне много ценного о своей стране и ее обычаях. Правда, из его рассказов можно было сделать вывод, что поехавшему в эту страну европейцу отрежут там голову, за это девяносто пять шансов против пяти, — но я решил противопоставить этим девяносто пяти процентам свое хладнокровие и оптимизм.

Наше путешествие было очень длительно, но ничуть не утомительно или скучно. Небо и море с разнообразнейшей окраской облаков и жизнь морских глубин — все это было так интересно, что могло не наскучить в продолжении долгих месяцев. Мы заезжали в крошечные, затерянные на берегу моря, гавани, имена которых я слышал в первый раз в жизни и сейчас же забывал их. Вода в этих бухтах была горячая, как кипяток, и пахла рыбой, но она была так чиста и прозрачна, что на глубине тридцати метров видны были дно морское и его чуждый удивительный мир. Оно казалось таким близким, что его можно было достать рукой. Чудовищные растения, рыбы и животные самой яркой окраски плавали там внизу, а песчаный берег с несколькими хижинами и парой высочайших пальм был похож на театральную декорацию.

Там дальше, где скалистый берег круто обрывался в воду, виднелись сказочные коралловые рощи; как клумбы невиданных растений, выращенных искусным садовником, проплывали они под дном нашего корабля. Они переливались всеми цветами радуги, начиная с белого, желтого и зеленого и переходя в красный и коричневый до самого темно-пурпурного оттенка. Населяющий эти рощи животный мир был также чужд нашему глазу; как тени, мелькали туловища чудовищных рыб между подводными деревьями; иногда они выдавали свое присутствие только при повороте, когда их чешуя начинала блестеть и переливаться всеми цветами радуги. Я видел рыб с головой как кузнечный молот, как блестящий металлический шар, как усыпанная бриллиантами пила. А иногда видны были рыбы, как змеи, с нанизанными на их туловища разноцветными кольцами. Стая маленьких рыбок с блестящими, как драгоценные камни, головками опустилась на яркий коралловый куст — это было похоже на то, как будто чья-то невидимая рука рассыпала кучку золотых булавок с бриллиантовыми головками по красному бархату. А вот мимо нас проплыли три медузы, представляющие собой громадную разинутую пасть, из которой наподобие бороды висели длинные серебристые щупальца. Еще другие сорта медуз видели мы; они были подобны громадным орхидеям, видимым сквозь темно-синее стекло воды.

По ночам море представляло собой расплавленный металл. Ударявшиеся о борта корабля волны, рассыпались на тысячи сверкающих искр, блестящей пеной покрывая коралловые рифы, торчавшие из воды, и переливались голубовато-зелеными искрами на хребте темных волн. Искры были похожи на светящиеся ягодки в темной зелени леса, который напоминали эти бесконечные коралловые рощи. Блеск ярко горевших звезд тропического неба отражался миллионами искр в темной воде.

Несмотря на наличие клопов, жару и тесноту, это было сказочно прекрасное путешествие. Только однажды мы были не на шутку напуганы громадным китом, который упорно плыл за нашим кораблем: его треугольные жабры несколько часов подряд виднелись позади нас в темных волнах моря.

Но вот над нами стряслась неожиданная беда. Однажды в темную облачную ночь наш корабль налетел на коралловый риф, и, несмотря на отчаянные усилия, мы никак не могли стащить ветхое судно с этого камня, на котором оно основательно засело. Ветер становился все сильнее, и в конце концов мы с отчаянием увидели, что начинается настоящая буря, грозящая нам верной смертью под обломками корабля. Волны все сильнее и сильнее ударяли о риф, палуба трещала по всем швам, планки скрипели, и мы, оставив все попытки, покорно ожидали момента, когда будем похоронены под пенящимися волнами. Сначала меня охватил страх, инстинктивный страх живого человека перед смертью, но скоро я успокоился и, прислушиваясь к грозному завыванию бури, думал о том, что смерть избавит меня от угрызений совести по поводу гибели моего любимца и что я скоро последую за ним.

Но затем я уже не думал ни о чем, а с таким же рвением, как и остальные, черпал кастрюлькой воду, проникавшую сквозь трещины в досках. Это занятие настолько захватило нас, что нам не оставалось времени на размышления, и мы пришли в себя только тогда, когда стало светать. Тут мы заметили, что буря утихла и ветер переменил свое направление, благодаря чему мы были снесены с камней и прибиты к берегу.

Оказалось, что на нашем судне сбоку была огромная дыра. Кое-как зачинив ее, мы двинулись дальше, и с этого дня наша поездка была не особенно веселой. Погода изменилась: бури больше не было, но зато началась качка. В эту ужасную бурную ночь вода настолько подмочила груз соли, который мы везли, что его пришлось выбросить за борт. Теперь наша пустая «диу», легкая как пробка, танцевала по волнам.

В Ассабе, который оказался грязным, вонючим городком, я сделал много интересных снимков.

Тут на рынке собирались люди всевозможных племен: арабы, абиссинцы, сомали, данакиль, бишарин и суданцы. Они привозят сюда для продажи коров, коз, овец и верблюдов. Привозят сюда также драгоценные породы дерева, меха, горшки и корзины. Их своеобразные прически и яркие костюмы весьма интересны. Но дело не обошлось, конечно, без скандала. Когда я снял двух воинственного вида негров племени даникил с женщиной удивительно высокого роста, то дело кончилось дракой. Получив увесистый удар кулаком в переносицу, я размахнулся на нападавшего своим стальным штативом, но тут, к моему ужасу, одна из металлических подставок отвалилась, и мой противник, подхватив ее, принялся лупить меня ею по спине, и если бы не старик-нищий, вмешавшийся в это дело и прикрывший меня своими лохмотьями, то этот дикарь проломил бы мне позвоночник. Тут на помощь прибежал хозяин гостиницы, в которой я остановился, и старая торговка, которую я раньше снимал и дал за это бакшиш. Когда инцидент был совершенно ликвидирован, на поле битвы появился заспанный полицейский, который арестовал всех, кто попался ему под руку, включая и мою торговку, продававшую какое-то вонючее масло. Только двух он не тронул: меня, потому что я был европеец, и моего противника данакила, так как он давно удрал вместе с ногой от моего штатива. Кроме всего, рукав от моей куртки оказался вырванным, а галстук и шляпа бесследно исчезли, — очевидно, они понравились туземцам из Ассаба. Хромая на одну ногу и взяв под мышку искалеченный штатив, я потащился за арестованными, чтобы засвидетельствовать, что они были только зрителями и помогали мне против нападавших.

Итальянский полицейский оказался очень веселым человеком: он громко расхохотался, когда увидел меня и услышал подробности случившегося, затем он пригласил меня к себе, чтобы одолжить мне целую куртку. Но за свою недолгую практику журналиста я тоже научился кое-чему. Поэтому, увидев на стене у него кодак, я попросил его снять меня в таком растерзанном виде для нашего журнала. Он с удовольствием исполнил мою просьбу. Затем я вторично снялся со знаменитой торговкой маслом; этот снимок был действительно очень живописен и особенно понравился читателям «Часов досуга».