Я понял, что эта женщина умеет угадывать слова по артикуляции губ.

Неожиданно мама резко вскочила и, проникнув сквозь Потапова, убежала в другую комнату. Папа потянулся и зевнул. Скоро появилась мама с младенцем на руках. Я инстинктивно уступил ей дорогу. А младенец, несомненно, был не кто иной, как я сам. Папа взял «меня» на руки, стал корчить рожицы, что-то говорить и улюлюкать. Мама расстегивала кофточку, мы поняли, что будет кормить ребенка. Потапов с Поповым рассматривали корешки книг на трехъярусной полке, досадуя, что эти книги невозможно вытащить и раскрыть. Отец открыл дверцу громоздкого шкафа и начал копаться в папках и бумагах. Друзья моментально оказались радом, а Попов даже застрял внутри отца и сказал, что отдал бы пять лет жизни, чтобы прочесть содержимое бумаг. Неожиданно отец с матерью и вообще вся мебель задергались, стали искривляться и размазываться, появились какие-то собачьи головы, велосипеды, бревна, все перемешалось, переплелось — ничего не разобрать.

— На редкость капризная аппаратура! — проворчал Попов.

Два парня, сидевших в соседней комнате у пульта, виновато и смущенно улыбались.

— Плохо работаем, — сказал один из них. — Восемь лет мучаемся, не можем отладить. Приборы такие.

Позже Владимир рассказал мне, какого труда, терпения и настойчивости требовалось Потапову и Попову ловить и выискивать нужные изображения. Они сутками напролет просиживали у часто барахлившего хроноскопа. Помех было множество: вспышки на Солнце, повышение интенсивности потока космических лучей, атмосферные явления. Приходилось выбирать, фильтровать, сопоставлять, копаться в миллионах «кадров», устанавливая их хронологическую дату и последовательность. Удовольствие это было дорогое, целый энергетический комплекс работал на установку, и только в виде исключения друзьям было дозволено пользоваться хроноскопом. Но когда-нибудь и им скажут, что люди вы, конечно, заслуженные и пострадавшие, но пора бы и меру знать, результаты нужны.

Через несколько дней друзья пригласили меня посмотреть еще одно пойманное, очень важное изображение. С нами отправились и Владимир с Вовкой. Да, на этот раз картина заставила меня поволноваться. Мы очутились в моей холостяцкой комнатушке в Чите двадцатого века. Больной, худущий и выцветший, я лежал в кровати и пустым взором смотрел в потолок. За окном падал снег. Стрелки часов на стене показывали три минуты первого. К окну подошел мой приятель по аварийке Коля Мигунчик и открыл большую раму.

— Сейчас ты должен перенестись в наш век, — сказал Потапов.

Я напрягся и приготовился не знаю к чему. А ничего и не произошло, просто я, то есть мое изображение, мгновенно исчезло из постели. Только вмятина от головы на подушке осталась, до одеяло осело. Это был документальный факт моего перемещения во времени. В комнату вошла знакомая мне медсестра с чемоданчиком и изумленно показала Коле на пустую постель — где больной? Коля вытянул физиономию и округлил глаза. Было забавно смотреть, как они ищут меня, как они были испуганы. Позвали соседку. Соседка вывернула нижнюю губу и сама проверила места, где можно было бы спрятаться. Коля оделся и, оставив женщин одних, убежал делать сообщение — у меня не было телефона. Колю мы не дождались, хроноскоп опять забарахлил.

— Зачем, все-таки, понадобились вам предки нашего Шурика? — не унимался Вовка.

— Насчет предков, передавших Саше свойства феномена по наследству, мы, скорее всего, ошибаемся, — признался Потапов. — Зато точно знаем, что Саша не был мертвым, как и не было его похорон. Полагаем, что его срочно перебросили в наш век, чтобы вылечить его. Саше предстоит исполнение какой-то очень важной миссии. Скоро мы станем свидетелями и участниками этого.

Больше от Потапова и Попова не вытянули ни слова. Они молча проводили нас до планколета и помахали на прощанье рукой. Вовка в ответ погрозил кулачком.

Я не заметил, как закончилось сооружение установки по замедлению и ускорению времени. Таким образом, в институте появилась новая лаборатория. После долгих раздумий, Вовка, как самостоятельный и решительный человек, решил лететь в Америку, чтобы подучиться по части времени, поднабраться новых знаний. Но нежданно-негаданно… впрочем, все по порядку.

В тот вечер мы с Юлией, свесив ноги, качались вместе в одном гамаке в лоджии и весело болтали. Мне было легко и свободно, на душе безмятежность и успокоенность. Самое время сказать ей сейчас: «Будь моей женой!». Мне показалось, что она ждет этого. Я уже было раскрыл рот, ничуть не сомневаясь в согласии девушки, как на парапет вбежала чем-то встревоженная Наташенька.

— Пропал Вова!

Мы с Юлией выпрыгнули из гамака. Не верили.

— Не хотела вас беспокоить, — говорила Наташенька, — но больше не могла. Без моего ведома Вова никуда не ходит и в институте не задерживается. С ним что-то случилось!

Я позвонил в лабораторию. Вовки там не было. Вызвал Владимира, и тот быстро прибежал к нам. Пошли все в институт, звали Вовку, обшарили все закутки, осмотрели окрестность, обследовали дорогу, по которой Вовка возвращался домой и все было бесполезно. Машина его стояла на месте.

— От этого баламута всего можно ожидать, — сказал Владимир.

— Он не баламут! — гневно возразила Наташенька. — Я его хорошо знаю. Он попал в беду, он ждет нашей помощи.

Вызвали Тараса, Добрыню, Захара с Архипом. Вовку последний раз видели три часа назад в лаборатории, и ничего необычного в его поведении не было. Тарас по второму каналу дал экстренное сообщение об исчезновении Вовки. В институте собралось много сотрудников и незнакомых мне людей.

— Не в ускоренном ли времени он живет? — предположил Захар.