Иной раз, когда выпадало время, Сергей забегал в мастерскую Ергина и с интересом наблюдал, как мастер готовился к уроку: фуражка-восьмиклинка на затылке, худощавое лицо сосредоточенное; сухие, цепкие руки владели напильником будто безо всяких усилий, а только лишь придерживали, чтоб не улетел тот перышком. И напильник, цзыкая, весело напевая, порхал над белым огнем заготовок, словно дразнил, заигрывал с разгоряченным металлом, звал его в полет.

Да, работал мастер споро и заманчиво. Он как бы забавлялся, и никакими уговорами не отвести его от верстака.

— Здорово, плямяш! — обычно приветствовал Сергея Ергин. — Видишь, вытачиваю зубильце. Завтра будет о чем наследничкам сравнить свои поделки.

Как-то раз помогает Порошкин мастеру нарезать резьбу на болтах и говорит, что дома заклинило электрическую плиту. Не нагревалась одна конфорка, Сергей полез глянуть, в чем дело, — подергал провода, поджал винты, включил ток — в плите что-то треснуло и вспыхнуло. Теперь отказали все конфорки. Отца нет, в командировку уехал, сидит Сергей на сухом панке.

— Да ты уже успел чему-то научиться! — Ергин не то хитренько, не то осуждающе смотрел на подростка. — Не каждый-то устроит короткое замыкание.

Вечером мастер взял провод, инструмент и отправился с Порошкиным к нему домой.

Приходит и видит: в комнате акварельные, карандашные рисунки. Особенно привлек внимание Елизара Мокеича портрет молодой женщины.

— Мама, — сказал Сергей. — На фотографии она совсем не такая, какой я ее помню, вот и нарисовал…

Елизар Мокеич копался в плите, о том о сем разговаривал с пареньком, а сам в открытую дверь поглядывал на рисунки.

Отремонтировали плиту, вскипятили чай, и тогда мастер спросил:

— То, что на стенах, наверное, не все твое художество?.. Ну, показывай, плямяш, не стесняйся, не скупись, я ведь тебе печку наладил.

Сергей принес из другой комнаты панорамные картины баталий, амурские пейзажи.

— Вот, оказывается, какой ты умелец! Давай унесем замполиту. Он-то уж разберется, что у тебя такое выходит. — Ергин бережно сворачивал картины в рулоны.

— Стоит ли занимать людей причудами детства? — заметил Сергей. — Теперь не рисую. Лень да и некогда.

— Тем более надо показать Илье Степановичу, — настаивал мастер. — А вдруг ты зарываешь в себе талант?! И Вадим Павлович, мастер твой, удивится.

— Как же! — услышав о Паркове, холодно возразил Сергей. — Да мы, хоть выше себя прыгни, наш мастер и глазом не моргнет. Мелюзга мы для него. Чижи, одним словом…

Ергин выпил две кружки чая, экономно прикусывая сахар-рафинад, и собрался уходить. Но, выслушав, что Сергей говорит о своем мастере, налил третью кружку.

— И ты сядь, не топчись, — велел пареньку. — Чижи вы, говоришь, для Вадима Павловича, да? А кого он старается ремеслу научить? Да все свежее, прямо со стройки, кому показывает? Вам. Сам работал-мотался в командировках и в техникуме заочно учился. Хочет Вадим Павлович, чтоб и вы легких путей-дорог в жизни не искали, потому, может, он с вами крут и неулыбчив. Он-то знает: если в юности не научитесь по-настоящему трудиться — пропадете наверняка. Вот какие, племяш, гнутые проводки получаются.

Утром ребята увидели в фойе учебного корпуса персональную выставку картин Сергея Порошкина. Тут — на целых два ватмана — первый сплав дикой рекой на плотах и баржах переселенцев из Восточной Сибири, одна из станций Байкало-Амурской магистрали и многое другое. Прозвенел звонок на занятия, но подростки никак не могли оторваться от необычной выставки. Сергей не показывался на глаза ребятам. Зато Елизар Мокеич толкался среди них, с удовольствием выслушивал похвалу, на критику серчал. Высказал свое мнение и мастер Парков:

— Все это хорошо в художественной школе, а тут главное — электротехника. Посмотрю я сегодня, как Порошкин ответит на уроках.

…После обеда Коновалов завел в столярку своего подопечного Петю Гомозова и мрачновато сказал:

— Каково, Петро, возвысились над нами Ергин и его «племяш»? То-то я нынче сон худой видел. Приснилось мне штук десять кошек — красных, зеленых, коричневых… Проснулся и спрашиваю у старухи, к чему бы это? Она мне: в среду сны не сбываются. Век прожила баба, а сны так и не научилась разгадывать! — Коновалов бросил ножку стула в ворох лома. — Привожу в училище и — на тебе! Все толкутся у картин — славят Ергина с Порошкиным. Вот к чему сон-то был…

— Везет же людям! — воскликнул Петя. — То они в пикете ночуют, теперь художниками оказались. Вечно в славе купаются…

— Нашел чему завидовать — пикету, — не понравилось Коновалову. — Да это же сплошной позор и стыд!

— И позор — тоже слава… Демьян Васильевич, — спросил Петя, — вы вправду, что ли, не уважаете Ергина? А мне так кажется — в шутку…

— Перекрестись, чтоб не казалось.

— А Ергин про вас такое рассказывает, такое… — издалека продолжал Петя, но, увидев чересчур раздосадованное лицо столяра, засмеялся. — Да вовсе не о том вы думаете — не насмехается он над вами. Елизар Мокеич сплошную похвалу несет… Все у нас от него узнали, что вы на войне орден Красной Звезды получили.