Еда была сладкая, клейкая, и она ела отчаянно, запихивала в рот обеими руками, на все наплевав.

— Пити, — сказал он и улыбнулся. — Нравится?

— На-годе, — прошептала она. («Спасибо».)

Он открыл ей бутылку фанты, и она стала пить — медленно, чтобы не скрутило.

— На-годе, — повторила она.

— У меня на родине, у иджо, говорят «ноао». Значит «привет» и «спасибо». — Он улыбнулся. — Экономит время. Знаете Дельту Иджо?

Она потрясла головой.

— Трубопровод знаете? Нефть?

Она кивнула. Она шла вдоль трубопровода в Кадуну — бледно-зеленая бечева петляла по саванне.

— Ну вот, — сказал Ннамди. — Если пойти по нему на юг, там будет наша деревня. Я живу на другом конце трубы.

— Аквай ниса? [43] — Могла бы и догадаться. Лицо у него темно блестело, будто в кожу впиталась нефть. А у нее лицо — как старая глина, цвета пыли, песка и саванны.

— Вы, наверное, не наелись, — сказал Ннамди. — У меня еще есть акара. Знаете? Пирог со сладкими бобами. Мы в Дельте едим. Погодите, я поищу.

Доев сладкие бобы и допив фанту, она отдала ему банку и благодарно поклонилась, отведя глаза, как и полагается. Но когда она встала, окоченелость ее спины, медлительность походки выдали ее. Лишь тогда Ннамди заметил ее живот, непропорционально огромный при столь хрупком исхудавшем теле.

Игбо верят, что мы рождаемся с двумя душами. Отец рассказывал. У иджо похожие верования. Когда умираем, одна душа покидает нас, другая идет дальше. Эта вторая душа прилепляется к кому-нибудь, защищает его и сама защищена. Ннамди поглядел на девичьи ступни, загрубелые, грязные.

— У тебя есть семья? — спросил он. — Муж, отец?

Она покачала головой. Одни дядья.

— Куда ты пойдешь?

— Ина со ин дже… — начала она, затем перефразировала по-английски: — Я надо… я надо далеко.

— Могу подвезти, — сказал он, — очень далеко. Ты устала, дитя. Может, передохнешь? Пойдем.

Она замялась, и он улыбнулся:

— Плохого не случится, я обещаю.

Замечательная у него улыбка, у этого мальчика. Хоть он и блестит, как нефтяные ручьи. Если человек улыбается так, можно рискнуть и довериться ему.

Ннамди распахнул дверцу, забросил себя внутрь. Девушка не приближалась.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Амина, — сказала она, позаимствовав имя у королевы Зарии, у ее стен.

— А меня Ннамди. Видишь? Мы теперь знакомы, так что можешь войти. Я тебе уступлю сиденье. Пружины разболтались, но все равно удобно. — Он столкнул на пол пустые бутылки из-под фанты и обертки от лоточной еды, смущаясь этого бардака. — Я вынужден извиниться. К нам редко захаживают гости. Мы, видишь ли, оба холостяки. По природе неаккуратны. — Он расправил свое потрепанное одеяло. — Иди сюда, дитя. Отдохни. — И сунул голову за занавеску: — Джозеф, подвинься!

Она застыла. Не сообразила, что в кабине есть кто-то еще.

Ннамди оглянулся, прочел ее тревогу.

— Не волнуйся. Он пьяный вдрызг. — И показал: сунул большой палец в рот, как бутылочку новорожденного, посопел, изобразил отрыжку. — Пьяный, понимаешь?

Хотел ее рассмешить, но она только разнервничалась. Стояла у двери, не подходила, вот-вот убежит.

— Не волнуйся, он мирный. — И Джо: — Подвинься, Джозеф!

В ответ лишь жалобное ворчание.

— Игбо Джо, ну-ка, двигайся!

— Ссаки отсоси. — И Джо перекатился на бок.

— Окороти язык, с нами дама.

— Дама?

— Вот именно, Джо. Дама.

— Я устал, забирай ее себе. И меня зовут Джошуа, а не Джозеф. И я ибо, а не игбо.

В конце концов Ннамди удалось отпихнуть Джо подальше и втиснуться рядом на койку. Он прошептал девушке «спокойной ночи» и задернул занавеску.

— Ноао, — шепнула она, но Ннамди не услышал.

Она хотела передохнуть минутку и ускользнуть — может, одеяло прихватить, уж точно — несколько бутылок фанты, но сон объял ее, придавил. Ноги отяжелели, замер живот. Дитя внутри тоже уснуло.

Ннамди и Джо проснулись лицом к лицу. Джо вонял кислыми ночами и грехом.

Ннамди поморщился, перекатился на другой бок и снова уснул.

Джо заморгал — до него постепенно дошло, что Ннамди спит рядом.

— Что, именем великого и непознаваемого творца Чукву?..

Джо переполз через друга, отдернул занавеску, собрался уже вылезать и тут увидел спящую девушку на сиденье.

Он поднял Ннамди пинками.

— Это что?! Ты что, мугу пропащий? Их нельзя приводить с собой! — Джо вылез, перешагнул через спящее тело, заглянул под коврик. Деньги на месте — можно, значит, Ннамди не лупцевать. — Ннамди! — заорал он. — Заплати девчонке и пускай идет отсюда куда-то!