До этого рывка к вершинам власти им восхищалась королева Елизавета, он командовал нигерийским экспедиционным корпусом в Конго. Уинстон видел фотографии генерала — точнее, королевы с генералом: ее величество путешествовала по Нигерии, до всех этих переворотов и перепереворотов, когда Нигерия еще входила в Британскую империю. Как раз в том году в Дельте нашли нефть. Может, отсюда и имя Иронси-Эгобии. Уинстон видел знаменитый снимок на комоде в родительской гостиной, в красивой гладкой рамке красного дерева, и лицо генерала Иронси прекрасно помнил.

— Имя течет, как пальмовое вино, согласись. Иронси-Эгобия.

Власть. Деньги. Магия.

— Это правда, — сказал Уинстон, слабея.

— Генерал Иронси был игбо. Слово «эгобия» — на йоруба. Их связывает дефис. Вот там я и живу, понимаешь? В дефисе. Там и обитаю. Я приехал в Лагос пацаном, хотел отыскать свою дорогу в этой комнате смеха. — Иронси-Эгобия улыбнулся. — Но выхода не нашел. Куда ни погляжу — мое лицо, мой голод. Тогда я стал искать молоток. И отыскал. Учился у председателя, у самого Убы. [17] Научился всему, чему он мог научить, и не только. Научился, как не попадаться. Я был знаком с Анини еще до того, как его поймали. [18] Я был на побегушках у Тафы, когда тот был генерал-инспектором полиции и еще не стал генерал-инспектором воров. [19] А когда Тафу взяли, я ушел в те воды, где помутнее. Пробовал когда-нибудь острогой забить рыбу в мутной воде? Очень трудно. Когда Эммануэль Нвуде развел бразильские банки на миллионы, [20] я об этом узнал первым. И когда вокруг Нвуде стали сжимать кольцо, я тоже узнал — раньше его. — Иронси-Эгобия вытянулся в кресле, заложил руки за голову, словно впервые задумавшись над вопросом: — Как мне это удалось? Я выжил, а другие споткнулись и упали — как? Как я, полукровка, полуигбо, полуиджо, сирота из мангровых болот, одержал победу в столь… неумолимом городе?

Надо ли отвечать на этот вопрос, Уинстон не понял.

— Безжалостная честность, вот как. На меня работают и игбо, и йоруба, и хауса, и фула. Я не делаю различий, я прошу лишь верности — и честности. Почему? Потому что мы, торговцы фальшью, должны ценить правду. Ты четыре-девятнадцатый?

— Да.

— На кого работаешь?

— Ни на кого.

— Еще раз. Кто тебя поддерживает, кто прикрывает от ареста? Что за кошка прокралась на мою территорию?

— Никто, сэр.

— Никто? Вольный стрелок, значит?

Уинстон кивнул.

— Слыхал, Тунде? У нас тут вольный стрелок, и для ремесла своего он выбрал мои кафе. Мои . Какая честь!

— Сэр, если я вас обидел…

— Нет-нет, — сказал Иронси-Эгобия. — Вовсе нет. «Знай свой путь, и хулы не будет». Братья-фармазоны, все мы — одна семья. — И затем: — У тебя стакан пустой.

Только лед остался.

— Тунде, принеси свежего. — Снова приступ кашля, снова кровавое пятно аккуратно спрятано в платок, новая порция лимонада, новая горсть ледышек. — Африканские итальянцы, — сказал Иронси-Эгобия. — Так нас называют. Слыхал? Говорят, что нигерийцы — это африканские итальянцы. Но вообще-то, это про вас. Про йоруба. Про тебя и твою родню — это вы итальянцы. Часы твои. «Ролекс»?

— Да, подделка.

Иронси-Эгобия кивнул, поцокал языком, как полагается.

— И отличная подделка, насколько я вижу.

— Благодарю.

— Африканские итальянцы. Игбо — африканские евреи. Вот как их зовут. А хауса и фула — африканские арабы. Ахинея, потому что африканские арабы — это арабы . И такая ерунда на каждом шагу. Лагос — нигерийский Нью-Йорк. Абуджа — наш Вашингтон, Порт-Харкорт — наш Даллас, и так далее. А между прочим, мы были первыми. Человечество вышло из Африки. Все человеческое происходит отсюда, все добро и зло. И я тебя спрашиваю, Адам, первый человек: отчего это мы — какие-то итальянцы? Это итальянцы — европейские нигерийцы. Это Нью-Йорк — американский Лагос. А Даллас — техасский Порт-Харкорт. Еще льда? — Снова тычок пестиком, снова пальцы роняют ледышку в лимонад. — Слыхал такую песню, Адам, — «Четыре-де-вятнадцать — игра фармазона»?

— Да, сэр, слыхал.

— Так вот, это не игра. Это бизнес, и ты знаешь, в чем суть этого бизнеса? Возмездие.

— Возмездие?

— Возьми Бразилию. Ее богатство выстроено на работорговле. Работорговля питала бразильскую казну, давала капитал, рабсилу. Распрекрасная жизнь богатых бразильцев — следствие неописуемых преступлений. И чего нам — рыдать, если бразильский банк развели на миллионы? Эти деньги замараны кровью. Рабы и алмазы, нефть и золото. Даже шоколад. Все в крови. Что сталось бы с Англией, не будь Африки? Англия без Африки — это Англия без империи. Короны британских королев блистают кровью — рубинами, изумрудами, вырванными у Африки. Ты что, историю Африки в университете не учил?

— Я… я торговлю изучал.

— Торговля приносит нам плоды истории, Адам. И если нигерийцы умеют воровать, так это мы у британцев научились. Мы обчищаем банковские счета, ладно; но они-то — целые континенты. Однако я вот что тебе скажу: если подозрение сильнее доверия, а ненависть сильнее любви, тогда зависть сильнее лести. И уверяю тебя, свою долю украденного мы себе вернем. Европейские, американские банки живут в роскоши, как свиньи в помоях, на наших бедах разжирели. И продолжают себе жиреть. Куда утекают нефтяные денежки из Дельты? На оффшорные счета, в иностранные банки, обратно к потомкам работорговцев. Толстомордые ойибо пердят как короли за заборами вилл в Порт-Харкорте, а народ на улицах живет на соплях и объедках. Вот и пускай эти банкиры, эти рабовладельцы — преступники эти — вернут чуток награбленного на континент, который обнищал по их милости. Этого требует справедливость. И Господь Бог. «Наказать детей за вину отцов». [21] И не только детей, но и детей их детей. Ты Библию почитай, там все черным по белому. Тут двух мнений быть не может, Адам, наша работа — возмездие. Наш бизнес — месть.

И до лампочки, что управляющий того самого бразильского банка был японцем. До лампочки, что последние подвиги 419, с придыханием освещенные в газетах, обанкротили тайваньского бизнесмена. Черт с ней, с этой гонконгской вдовой, у которой выманили все подчистую. Нигерийские 419-е сосали и из других нигерийцев, кидали нигерийских экспатов, подстраивали липовые телефонные звонки из липовых больниц, требовали денег на спасение жизни родственников. Уважающий себя фармазон не ограничивается белыми богачами. Кидала кидает, мугу ведется — так уж оно устроено. Дело не в национальности — дело в деньгах. И плевать, и до лампочки. Уинстон предпочел ни о чем таком не поминать, мудро придержал язык за зубами.