— Четыре-девятнадцать — не игра, это состязание воль, — продолжал Иронси-Эгобия. — Нигерийская смекалка против жадности ойибо, и смекалка всегда выигрывает. Почему? Потому что жадность застилает глаза, туманит взор. А смекалка его фокусирует. Мы — сборщики налогов, Адам. Мы взимаем налог на жадность. Нас должны на руках носить, а не в тюрьму сажать, но при этом отчего-то преступники — мы. Это мы-то — преступники! И эта болтовня о нигерийской «культуре коррупции». А европейская «культура жадности» что, не в счет? А американская? А ойибо, которые соглашаются на наши махинации — явно противозаконные, будь они правдой? Выводить миллионы долларов из обнищавшей страны, наживаться на невзгодах Нигерии? Мугу — они что, не преступники? Несостоявшиеся, но преступники тем не менее. Да, жертвы, — но разве не соучастники? Вот чего не понимают эти болваны из КЭФП.

Ога отвернулся, чтоб откашляться, но кашля не последовало — ни вздоха, ни крови. Ни звука. Уинстон чувствовал, как его сносит подводным течением, как темная быстрина уволакивает почву у него из-под ног.

— В церковь ходишь? — после паузы спросил Иронси-Эгобия, клокоча хрипом в груди. — Прихожанин? — И не вопрос даже.

— Да, сэр.

— Англиканец?

Уинстон кивнул.

Улыбка.

— Зла не держу. Вы, англиканцы, — вы же протестантские католики.

Нервный смешок.

— Да, пожалуй.

— Послушай меня. Мне плевать, методист ты, или пятидесятник, или баптист, или свидетель Иеговы, если ты Бога любишь. Вот я — я церкви десятину плачу со всего, что зарабатываю. Знаешь почему? Потому что я потомок Авраама. Беру с него пример. Когда Авраам пошел войной на царей ханаанейских, десятую долю добычи он отдал священникам. И за это получил Божественное благословение. Ты почитай Книгу пророка Малахии, там все есть — закон о десятине, Авраамово благословение. Но люди одного не понимают: Авраам ведь не свои деньги пожертвовал, а десятую долю того, что добыл в битве. Краденого. И Господь его за это благословил. Ты спросишь, почему я плачу десятину? Вот поэтому и плачу. Ты спросишь, как я выжил, как мне удается процветать в этом чистилище, в этом городе, который хуже сортира? Вот так и удается.

Когда заводят разговор про Бога, пора делать ноги. Делать ноги? Бежать-то куда? Дверь за столом ога — кто его знает, куда ведет. Даже улизнув от безмолвного Тунде, Уинстон окажется в лабиринте — может, в эту же комнату в конце концов и прибежит.

— Я с тобой говорю разумно, поскольку ты разумный пацан, — сказал Иронси-Эгобия. — Сразу видно. В общем, я вот что предлагаю. Я буду тебя крышевать, ты мне — платить десятину. Обмозгуй?

— Разумеется.

Тут зашевелился Тунде — поднялся, когда встал босс. Уинстон тоже поднялся. Встреча окончилась так же внезапно, как началась, и в финале рука, скользкая и вся в мокроте, сжала Уинстону предплечье.

Он даже не вернулся в интернет-кафе за зонтиком — сбежал тотчас, поймал первое же свободное мототакси, взмолился:

— Увезите меня подальше. Отвезите на остров.

Уинстон унесся через мост на остров Лагос — даже не оглянулся. Перебрался в киберкафе на авеню Аллен, классом повыше. Чуток нервничал — до его района всего несколько кварталов, вечно рискуешь столкнуться с родней или знакомыми. Анонимности поубавилось, зато прибавилось безопасности. Ездить ближе, а модные магазины и проспекты, ночные клубы и ювелирные лавки, мимо которых он проходил каждый день, знакомы, как отцовская улыбка.

Говорят, где-то поблизости от авеню Аллен похоронен Эшу, бог-трикстер у йоруба. Не мертвый — просто ждет. Такова, во всяком случае, легенда — в воскресной школе подробностей не узнаешь. Но даже собери Уинстон положенные приношения, даже знай он, как ублажить Эшу, ничего бы не помогло. На этом поле играли другие боги.

Миновал едва ли месяц, и Уинстон снова попал в полицейскую облаву. Ворвались в кафе — бронежилеты, «калаши», пиджин-инглиш пополам с лагосским уличным сленгом, в гаме, хаосе и сумятице Уинстон успел одним щелчком закрыть окно на экране. Полицейские орали, переходили от терминала к терминалу. Искали кого-то. Уинстону и в голову не пришло, что ищут его. Выпихнули его через заднюю дверь, как он ни пытался откупиться:

— Глядите, это «ролекс», возьмите себе. У меня есть деньги, я заплачу.

Загнали в патрульную машину без опознавательных знаков, а потом выкинули, но не в участке, а на Кладбищенской. Позвонили в ворота, сдали Уинстона с рук на руки.

Когда Уинстон вошел, Иронси-Эгобия разглядывал на свет квитанцию на почтовый перевод.

— Замечательно! И водяные знаки тоже. Гляди. — Протянул бумагу Уинстону. — Лучшие чернокнижники с Аквеле поработали. Икпу аквукво. [22] Настоящие художники. Ну, Адам, — или можно Уинстон? Давненько ты не заглядывал в Фестак-таун. Не от нас прячешься?