Однажды к ним присоединился и Стив, который должен был теперь работать на пару с Захидом. Стив вначале демонстрировал нежелание общаться с ним и, опустив голову, молча выполнял свою работу. Только через какое-то время он все-таки не выдержал и сам начал спрашивать Захида кое о чем. Позже даже началось определенное сближение между ними. Стив читал в той объяснительной, что Захид учился год на факультете востоковедения и его отец является профессором в этой области. Из-за этого, как он сам рассказал Захиду, у него возник интерес к этому пленному. И он иногда хотел поболтать с ним. Оказалось, что сам Стив очень любит литературу, поэзию, даже сочиняет стихи. Он неплохо был знаком с русской литературой и историей. А о восточных странах знал только то, что здесь в основном живут мусульмане, и они ради религии готовы убивать «неверных». Захид с ним не согласился, пытался объяснить, что Коран вовсе не к этому призывает, а наоборот, к доброте и честности. Воевать же следует больше в целях защиты, когда на тебя нападают другие. Хотя в Коране есть и призывы к нападению на врагов, «неверных». Но тут имеются в виду в первую очередь арабы-идолопоклонники, которых другие арабы, принявшие ислам, стали обозначать словом «джахил» — непосвященный. Отсюда и возникло слово «джихад» — борьба против идолопоклонников- непосвященных. Но это маленький джихад в исламе. Большой джихад направлен на самовоспитание человека и преодоление им собственных пагубных страстей. Стив удивлялся такому объяснению, поскольку ислам являлся для него религией для ведения войны, воинствующим мировоззрением. И он говорил, что именно благодаря тому, что они мусульмане, афганцы могут дать бой «советским оккупантам». Потом Стив ему рассказывал, что афганские «моджахеды» верят в непрерывную войну, пока не восстановят халифат. Для Захида все это было чудовищно. А Стив считал, что ничего такого здесь нет. Если люди придерживаются исламской религии, то они могут создать такую структуру исламских стран, которая будет существовать параллельно остальному миру. Захид пытался ему объяснять, что его представления об исламе ошибочны. Стив же достал однажды свой блокнот и прочитал выписанные в него отрывки из Корана, пытаясь доказать, что ислам есть призыв к войне, джихаду с неверными. Захид узнал, что Стив сам Коран никогда не читал, а ему рекомендовали записать эти строки в Штатах, прежде чем отправиться в Афганистан, чтобы заранее знать, что суть ислама – беспрерывная война с неверными. Тогда Захид предложил ему взять и почитать Коран целиком. И еще ему обязательно надо читать классиков из исламских стран. От последнего у Стива глаза на лоб полезли: классики из исламских стран? Как такое может быть? Стив вообще не верил, что в странах, исповедующих ислам, может кто-то писать стихи, тем более книги, заниматься наукой. То, что отец Захида – профессор, это результат того, что его обучили русские. Они открыли школы в странах, где живут мусульмане, и обучили их грамоте. То же самое делали европейцы в последние столетия на Ближнем Востоке, в Австралии и Америке: просветили аборигенов, приучили их к цивилизации; а так эти люди жили бы как в каменном веке – без письменности, без культуры.

Захид, вспоминая беседы с отцом на подобные темы, объяснил Стиву ошибочность его взглядов. В этих странах была и доисламская культура, и письменность, были развиты многие отрасли науки, особенно, такие как астрономия, медицина, и они вместе объединяли в себе все предыдущие знания человечества. Очень многие видные фигуры из стран древнего Востока признаны классиками европейской литературы, науки, философии и искусства. Стив только смеялся, слушая это. Он был убежден, что у мусульман есть только запреты, слово «халал» — то, что делать разрешено, и «харам» — что не позволено. А потом, как могут эти люди заниматься наукой или писать стихи, если у них в голове кроме каких-то религиозных догм ничего нет.

Долго длились их дискуссии, они даже стали вызывать у «моджахедов», прислушивавшихся к их беседам, некоторое беспокойство и подозрения. Захид начал рассказывать Стиву о поэтах Востока, о восточных ученых средневековья, их открытиях. Слушая это, у Стива от удивления отвисала челюсть. Вначале он даже сопротивлялся, как мог, не хотел верить рассказанному Захидом. Потом постепенно стал слушать рассказы Захида о культуре исламских стран в средневековье с интересом. А когда Захид рассказал об истории «Лейли и Меджнун», Стив чуть не заплакал. Удивительно, он-то думал, что только у Шекспира есть подобная история. Потом Захид еще успел рассказать Стиву о множестве других произведений восточных поэтов, кое-что из истории исламских стран. А ислам он пытался растолковывать Стиву так, как это объяснял ему отец. Стива все больше и больше захватывали рассказы Захида. Даже когда они вместе не работали, он сам бежал к нему, чтобы услышать от него новые истории. Если ислам такая великая культура, спросил однажды Стив, то почему сегодня мусульмане живут в таком состоянии? Почему среди них сегодня нет ни одного великого ученого, известного писателя? Захид пытался ответить ему вновь с позиции своего отца; когда у них дома в Баку собирались ученые и писатели, он слышал, как они обсуждали эту проблему. Они объясняли это тем, что исламские страны уже двести лет находятся в упадке. А люди, живущие в условиях упадка, не могут создать что-либо выдающееся. Потому что для них первостепенным становится вопрос выживания, сохранения сил. Все, что Захид на этих встречах слышал, узнал, теперь пытался передать Стиву, с которым он теперь очень подружился. Стив думал теперь иначе, говорил о том, что возможно, упадок Запада тоже близок и наступят времена, когда его народы столетиями будут жить в состоянии регресса, чтобы выжить. А, потом может, опять поднимутся, если выживут. К исламу Стив тоже относился теперь иначе, верил, что эта религия имеет много общего с иудаизмом и христианством.

— Эх ты, Эсрари, ты изменил мое мнение об исламе, о Востоке, о мире вообще, – сказал он однажды Захиду. – Теперь даже не знаю, как жить с новыми взглядами. Вот что меня еще в тебе удивляет, это то, что ты не боялся здесь обо всем мне рассказывать.

– Трусость – очень большой грех, — ответил ему сын профессора. Такого человека могут заставить делать очень много вещей, против его воли. – Человек не должен бояться говорить то, что думает, но делать это нужно разумно.

— А как быть слабому? – спросил его Стив.

— Слабых людей не бывает. Тот, кто считает себя слабым, должен перестать им быть. Поработав над собой, он достигнет очень многого и силы тоже.

Узбек и дагестанец хотели стать при возвращении на родину более истинными мусульманами, посетить святые для мусульманина места. Оба русских парня собирались, вернувшись, креститься и жить по правилам православия. Что касалось Захида, то он считал, что человеку теперь вряд ли нужен институт религии, который настроен враждебно по отношению к другим религиям и культурам, будь это иудейство, христианство или ислам. Придет время, считал он, когда из всех религий и культур возникнет одна общая культура – человеческая. Ни одна религия, ни одна культура не будет объявлена ведущей и более значительной. Будут заботиться о сохранении каждой из них. И ритмы развития разных народов станут одинаковыми, упадки и подъемы будут всеми жителями Земли переживаться одновременно. И тогда мир станет более гармоничным и справедливым и люди более счастливыми, чем теперь. Пока однажды не придет конец существованию человечества.

Однажды до их очередного лагеря в горах добралась полугрузовая машина, как оказалась принадлежащая «Красному кресту». Всех военнопленных погрузили в эту машину и отвезли в Пакистан. Прощаясь с Захидом, Стив плакал, сказал, что будет помнить его всегда.

Из Пакистана бывшие военнопленные улетели в Женеву, где их встретили в аэропорту и, посадив в машину, отвезли в город. Пока Захид с другими бывшими солдатами стоял на улице перед зданием «Красного креста», он заметил, как презрительно смотрели на них прохожие; как будто бы они были не людьми, а сбежавшими из зоопарка зверьми.

Наконец-то все бумаги были готовы. Из Женевы они улетели в Москву. Там, как оказа-лось, их никто не намеревался гладить по головке. Встретившие их в аэропорту люди привели бывших военнопленных в здание, охраняемое солдатами. Их там многократно допрашивали, требовали писать объяснительные: как они попали в плен, когда, где, почему? Как они вели себя в плену, принимали ли участие в боях против советских войск на стороне «моджахедов»? Все написали честно, как было. Пока шли допросы и выяснения, все они жили в одной комнате, похожей на камеру, только никто их не охранял. Давали чек, чтобы они могли питаться в столовой этого огромного и странного учреждения. Однажды допрашивающий его майор дал почитать Захиду листок бумаги. Это была объяснительная записка одного бывшего советского гражданина, перешедшего на сторону «моджахедов». В ней было написано:

«Я, Махмудов Собирджон Бободустович, 1945 года рождения, уроженец города Алмалык, перешел в мае 1982 года на сторону афганских повстанцев, будучи врачом военного госпиталя в Кабуле. Я делал это сознательно, никто меня не уговаривал и на это не толкал. Я совершил тогда этот поступок, то есть изменил Родине, по своим личным убеждениям.

Я из семьи верующих и принадлежу к роду, который дал Узбекистану несколько известных исламских ученых. Многие из моих родственников были расстреляны советской властью в Узбекистане или погибли в сибирских лагерях из-за того, что они продолжали заниматься пропагандой ислама и при коммунистах. Когда многие бывшие жертвы репрессий 30-х годов были реабилитированы, ни моего деда, ни его братьев и ни моих дядей не хотели оправдать. Выходило, что все они понесли наказание заслуженно. Нас продолжали считать ненадежными, старались все время проверить, поддерживаем ли мы отношения с нашими родственниками, успевшими убежать от репрессий за границу и живущими в Афганистане, Саудовской Аравии и Турции. Мы не могли спокойно переписываться с ними — все письма, которые шли нам из-за границы, распечатывались, а наши письма часто вообще не доходили до них. Из-за всего этого озлобленность на советскую власть только росла в нашей семье. Когда я учился на медицинском факультете Ташкентского университета, меня часто вызывали в отдел КГБ и спрашивали о родственниках за границей. Надо мной шутили и подтрунивали сверстники в школе и университете, иногда в открытую издевались учителя и преподаватели из-за того, что моя семья религиозная и я сам являюсь верующим. Вера оставалась в нашей семье очень важной, и все эти преследования только усиливали ее. Мой отец, продолжая традиции нашего рода, тоже стал исламским богословом. Он всегда строго следил за тем, чтобы в нашей семье соблюдались все предписания ислама. Мы часто посещали святые места в стране, ходили в мечеть, но больше молились, читали Коран и изучали Шариат дома. Мне трудно было понять, как можно жить, не соблюдая предписания Корана; как могли люди, которые их не придерживались, считать себя лучше тех, которые этих посланий Бога придерживались.