— Ну, мы пойдем, Василий Александрович, — робко сказал Леонид, ощущая двоякое чувство к этому несчастному человеку — и жалость и уважение. Показалось, что сейчас его устами говорила совесть Леонида, его самые сокровенные мысли, даже им самим не осознанные.

— Ну, идите, — не поднимаясь со скамейки, кивнул Бухтин. — Желаю вам счастья!

Они отошли несколько шагов, когда Бухтин окликнул Леонида.

— Ты извини, — тихо сказал Бухтин, — не хотел при твоей невесте говорить. Дай, сколько можешь, презренного метала. Выпить надо, а не на что. Может найдешь?

Леонид выгреб из кармана все деньги, какие с ним были и отдал генералу.

— Ну, брат, теперь у меня праздник! Может тебе часть вернуть? А, впрочем, не буду. Ты заработаешь, а мне негде взять. Воровать не научился! Все пропил, а совесть не пропью! Это, брат, все, что у меня осталось! Ну, бывай здоров! Спасибо тебе!

— Какой он жалкий и несчастный, — задумчиво сказала Леокадия, когда они отошли далеко от могилы, около которой по прежнему сидел Бухтин. — Неужели он так и погибнет?!

— А он тебя моей невестой назвал, — не отвечая на вопрос Леокадии, сказал Леонид. — А ведь верно, ты же моя невеста! Невеста, невеста, — радостно закричал он.

— Что ты, перестань, — смущенно сказала Леокадия.

— А разве тебе неприятно это слышать?

— Нет, почему, приятно, — повеселела она. — Но ведь это…

— Ты любишь меня? — ощущая необычайно сладостное чувство в груди, спросил Леонид.

— Очень! — глянула ему в глаза Леокадия. — Очень! — повторила она.

— Значит мы скоро поженимся? — все с тем же не утихающим восторгом спросил он.

— Поженимся? — переспросила она. — Разве можем мы мечтать об этом? А на что мы будем жить в будущем?

— Почему у тебя всегда на первом месте мысль о том, на что жить?

— Потому что я смертельно устала от нужды, от вечного беспокойства где достать денег, что бы помочь семье. Ведь, фактически, я и мама содержим всю семью, в отец работает от случая к случаю. Да к тому же и выпивает.

— Но пусть он больше заботится о семье! Почему ты должна жертвовать всем?!

— Не надо, Леничка, об этом! Он мне отец и мне больно, что он такой! Не надо!

Они долго молча шли по аллеям кладбища. Солнце спустилось низко, от деревьев и крестов легли длинные тени, на крыше кладбищенской церкви ворковали толстые голуби. На повороте одной из аллей на них пахнуло ладаном — неподалеку была свежая могила, около которой толпился народ и слышалось погребальное пенье.

Они пробродили по кладбищу почти до глубоких сумерек, изредка перебрасываясь словами, в которых, казалось, была особая значимость, понятная только им двоим.

Как-то, выйдя из мастерской вечером, Леонид столкнулся за углом с высоким бородачом.

— Не узнаешь? — спросил тот. И только по голосу Леонид догадался, что перед ним Арсений Андреев.

— Арсюша, здорово! — обрадовался Леонид. — Ты как сюда попал?! И почему в мастерскую не зашел?

— Я тебя и Виктора здесь поджидал, — сказал Арсений тихо. — Нельзя мне в мастерскую заходить!

— Почему нельзя?

— Я, брат, из отряда сбежал. Боюсь знакомым на глаза попадаться. А Порфирий Иванович узнает, сразу донесет. Тогда мне крышка!

— Так почему же ты сбежал?! Где сейчас живешь? — засыпал Леонид вопросами Арсения.

— Слушай, — сказал Арсений, — может у тебя немного грошей найдется? Пойдем в харчевку, посидим там, я все расскажу. Да и пожрать хочется!

— Пойдем, — согласился Леонид. — Пара даянов найдется.

В харчевке Арсений сел спиной к дверям, чтобы, как он объяснил, его никто не узнал, хотя в харчевке было только несколько китайцев. Видимо он был здорово запуган и чувствовал себя в шкуре загнанного зайца.

— Так что у тебя вышло то? — спросил Леонид, когда китаец поставил на стол еду и принес для Арсения маленький конус ханы. — Почему ты из отряда сбежал?

— Я поначалу не сбежал, — жадно пережевывая еду, ответил Арсений. — понимаешь, мать у меня умерла, грибами отравилась и померла. Получил я телеграмму от соседей, командир отпустил меня мать похоронить, больше некому, один я у матери был. Приехал, похоронил мать, а тут эта заваруха началась, конфликт этот самый. А китайцы русские отряды норовят вперед себя посылать. Ну я и подумал — на кой черт мне под пули лезть и не поехал назад в отряд. В нашем поселке долго не задерживался, сказал, что обратно в отряд возвращаюсь, а сам в Харбин подался. К дядьке пришел, сказал ему в чем дело, а он говорит: «Уходи из моего дома, а то на меня беду навлечешь! Поймают тебя у меня и мне по пяткам бамбуками надают!». Я ему объясняю, что не знаю, мол, где сейчас мой отряд, а он все твердит: «уходи, да уходи». Спасибо тетка сжалилась, в сарае разрешила ночевать, тулуп мне дала, я промеж полениц заберусь, в тулуп завернусь, все не так зябко. Ночи то сейчас холодные стали. Ну, когда дядьки дома нет, тетка иной раз и пожрать чего-нибудь принесет. А вот зима придет, тогда хана!