В этой позе, в черном кружевном лифчике и таких же узких трусиках, – Катя была уверена, что выглядит как шлюха, но ведь именно этого она и добивалась! Ей хотелось быть с ним развратной и наглой, способной на все, словно ее унижение заставит его вспомнить о чистой соседской девочке, которую он развратил и искалечил на всю жизнь. Тогда, казалось ей, у него появилось бы настоящее раскаяние и страдание от того, что он с ней сделал! Но при этом ей очень хотелось, чтобы он в нее по-настоящему влюбился.

И вдруг Катя подумала о том, что любит его! Да, именно любит! Плевать, что он, даже когда она сказала ему свое настоящее имя, не узнал в ней изнасилованную им девчонку. И что в его взгляде никогда не исчезает настороженная насмешливость, и нет в его глазах, когда он смотрит на нее, любви или хотя бы легкого восторга, обычно появлявшегося у всех мужчин, которым она нравилась! И что она его совсем не знает, понятия не имеет, что он любит, чем увлекается и куда уходит от нее!

Она забыла о долгих мучительных годах уничтожающей ненависти к себе и к нему, о грязных пьяницах и бродягах, с которыми пыталась унизить себя еще больше. Катя любила его, и неожиданное осознание этого заморозило ее. А затем, после секундного столбняка, ее охватило настоящее счастье. Да, в нем есть то, чего нет в других мужчинах, что именно – она затруднилась бы выразить словами. Но в одном Катя была уверена, и от этого у нее слабели ноги и подгибались коленки: он знает, что она принадлежит ему, готова быть его вечной рабыней и следовать за ним на край света! Пусть только разрешит!

Валентин медленно, не сводя с нее глаз, обошел кровать и, подойдя вплотную, крепко обнял за талию, головой прижался к ее груди, губами стал покусывать кружева лифчика. Катя освободила одну грудь, и он, словно проголодавшийся младенец, схватил губами сосок и втянул в себя.

Как странно, подумала она, почему такое простое движение губ может вызвать столько приятных чувств. И почему у мужчины не два рта, ведь у женщины две груди и каждая ждет ласки и поцелуев, таких пьющих касаний губ и языка, которые туманят голову!

Валентин бережно положил ее поперек кровати, наклонился и поцеловал в живот. Она чувствовала, что он расстегивает свою рубашку, пытается стащить с плеч. Катя хотела помочь ему, но он рукой закрыл ей глаза и ладонью слегка надавил на лицо. Она опустилась на скользкую прохладу простыни и уже ничего не чувствовала, кроме его медленных влажных поцелуев.

Все, что произошло после, еще долго оставалось для нее непонятным. С ней случился настоящий приступ безумия. Она впивалась в Валентина ногтями, кусала его, лизала, обвивалась вокруг с быстротой хищного зверька и при этом громко смеялась. Или ей казалось, что она смеется. Скорее всего, коньяк был не совсем обычным, в него что-то подсыпали, потому что Катя в эту ночь чувствовала так, как никогда прежде.

Любое его прикосновение, даже простое касание щекой к щеке вызывало необыкновенную остроту чувств, и стоны наслаждения помимо воли тянулись откуда-то из глубины ее живота.

Она не заметила, когда в номере стало темно. Горел только ночник в коридоре. Кате казалось, что временами она впадала в забытье. В какой-то момент Валентин исчез, вместо него рядом появился незнакомый мужчина, но Катя заметила это не сразу. Она попыталась встать, но тот придавил ее своим грузным влажным телом, широко открыв рот, захватил ее губы. Он больно мял ей грудь, затем резко развернул, положил на живот и, обхватив за талию, приподнял ее зад.

В первую секунду его резкое вторжение вызвало боль, а за этим такую волну наслаждения, что она почти потеряла сознание. Сделав несколько движений, он замер. Катя двинулась ему навстречу, но он, впившись пальцами в ее бедра, силой остановил ее. И вдруг она почувствовала, что их что-то толкает сзади. Она повернула голову и в полутьме увидела, что к стоящему над ней на коленях незнакомому мужчине сзади прижался Валентин. Он одной рукой водил по его груди, другой гладил ему живот, и, неотрывно глядя на Катю, совершал старинный обряд мужского соития.

Катя оторопела. Никогда прежде ей не приходилось участововать в такого рода груповых секс-играх. Она попыталась оттолкнуть их от себя, но мужчина крепко прижал ее всем телом к кровати.

Эта ночь была, наверное, самой длинной в ее жизни. Незнакомец оказался иностранцем, тем самым приятелем из Швеции, о котором говорил Валентин. Катя ничего не понимала, когда тот что-то коротко приказывал им. Несколько часов подряд швед заставлял их заниматься любовью, а сам сидел и внимательно следил, в какой-то момент, вероятно, не выдерживал и подключался к общей игре, заставляя каждого ласкать разные части своего тела.

Иностранец исчез так же неожиданно, как и появился. Валентин измученно растянулся на кровати рядом с ней, но через несколько минут поднялся и начал одеваться.

В три часа утра Катя, на подкашивающихся ногах, протрезвевшая, с тяжелой головой и измученным телом, садилась в такси. Валентин поехал с ней. Где-то на полпути он достал конверт, вынул отттуда пачку стодолларовых купюр. Пересчитал, отделил часть и протянул Кате.

– Твоя доля, – тихо сказал он.

Она отвернулась к окну. На московских улицах была глубокая ночь, и от этого казалось, что за стеклом не город, а страшная черная бездна. Она видела свое отражение, на которое сейчас меньше всего хотелось смотреть. Иногда стеклянный черный квадрат освещался скудным светом фонаря, и тогда черты ее лица расплывались, появлялась дыра, лицо исчезало, оставляя только нимб из волос. И с ним, казалось, исчезала она сама.