Как правило, во второй половине дня приходят средних лет домохозяйки из богатых семей. Делать им нечего, дети выросли, мужья до ночи в офисах, на деловых встречах или с любовницами, обеды приготовлены, белье постирано, цветы прополоты и политы. Никаких особых увлечений или привязанностей за пределами семьи нет, а рисование без лекарств спасает от томительного одиночества, многих неподвижных часов у телевизора и утомительных прогулок по магазинам в торговых центрах. Психиатры (а у каждой из них обязательно был свой «shrink»), почти в принудительном порядке предписывали своим тоскующим пациенткам занятия йогой или... живописью.

Эти замужние, часто многодетные, но умирающие от безделья дамы на самом деле были всегда заняты. Они находили для себя дела в благотворительных организациях, но уроки рисования приобщали их к жизни людей искусства, о которой они читали в любовных романах. Как правило, это были очень милые женщины старше пятидесяти, слишком разговорчивые и неутомимо добросовестные в учении. Их бездарность и отстутствие вкуса казались мне в какие-то моменты намеренно преувеличенными, словно карикатура на реальность, поэтому общаться с ними мне было скучно. Особено это становилось невыносимым, когда они рассуждали о живописи: «У него пейзаж просто как настоящий!» Еще ужаснее были их «профессиональные разговоры» типа: «Ты обратила внимание как у него тень ложится?» или «Ах, какая перспектива!»

Я, когда слышу такой обмен мнениями, расстраиваюсь и с трудом сдерживаюсь, чтобы не сказать гадость, словно обидели меня лично.

Но школа мне так же необходима, как и одинокие часы у мольберта в небольшой мастерской, которую я оборудовала рядом с классами. Школа дает мне ощущение финансовой независимости, а после скучных и долгих уроков с дамами я скрываюсь в мастерской. В эту просторную светлую комнату, где живут тишина, запах краски и чистые холсты, я прихожу всегда, когда мне плохо. И когда хорошо...

Я вглядываюсь в лицо на мольберте.

Нежный контур скул, вытянутые к вискам узкие глаза, губы с застывшей недоговоренностью. Темные волосы мягкими прядями падают на голые плечи женщины. Она вопросительно смотрит мне в глаза, словно я понимаю, почему затуманились ее карие, полные неизлитой любви глаза...

Но я молчу.

Я могу тонкой кисточкой смазать напряженную морщинку с алебастрового лба или чуть приподнять левый уголок рта, придав ей некую надменность – мол, не знаете, как мне помочь, ну и черт с вами!

Я, возможно, даже смогу осушить любовную влагу из ее шелковистых глаз...

Но мне никогда не удастся уничтожить этот вопрос!

Я сижу в мастерской и пытаюсь заставить себя работать. Несколько начатых на холсте лиц таинственно проглядывают сквозь неопределенность и недосказанность темного фона. Законченные портреты обиженно молчат. А я смотрю на это женское лицо, которое вдруг при каком-то особом повороте становится похожим на мальчишечье, и не могу понять, как и когда я смогла вложить в милую хорошенькую мордашку моей соседки, которую с трудом уговорила позировать, столько горечи и печали.

Я встречаю Джину почти каждый день, но никогда не думала о ней больше трех секунд после взаимного кивка головой. Я знаю, что она замужем, что ей тридцать два года и что она боится и обожает мужа. Она много раз отказывалась позировать, потом вдруг согласилась и через пятнадцать минут общения замучила признаниями.

Сидя передо мной в мастерской, Джина без устали щебетала слабым голоском, но головой не вертела. Я была ей за это благодарна и не вслушивалась в то, о чем она болтает. Однажды она разоткровенничалась и стала жаловаться, что с ужасом думает о ночи, когда надо будет ложиться в постель. От секса, как оказалось, Джуди никакого удовольствия не получает, мужские ласки ничего кроме боли ей не приносят, но признаться в этом она боится: «Медвежонок так любит секс!»

Бедное жалкое существо. И не только потому, что судьба лишила ее чувственности. Мне грустно, что эта невысокая, закругленно прописанная природой женщина с нежными чертами лица воспринимает свое пребывание на земле как муку. Вероятно, потрясение и страх при первом глотке воздуха настолько поразили ее маленькое существо, что она до сих пор не может отдышаться. Ее пугают с одинаковой силой муж, дождь за окном, ссора с пятилетней дочкой, цены в Блумингдейле, старость в нищете...

Глядя на портрет, я удивляюсь и не узнаю ее.

Я понимаю, что передо мной другая женщина, лопотунья-соседка исчезает из моего сознания. А та, которая словно лишь секунду назад застыла с вопросом на полураскрытых губах, мне не знакома, но она притягивает к себе. Мне вдруг нестерпимо хочется прижаться к ее темным, почти коричневым губам, ощутить их тепло и мягкость, почувствовать сладковатый запах ее прерывистого дыхания.

Я почти слышу ее голос. Низкий, чуть хриплый, идущий откуда-то глубоко из груди, с неожиданно радостным и звонким смехом.