Шрифт:
Обомлев, я молча таращился на нее.
Наитием страха и внезапной, какой-то припадочной злобы я совершенно ясно видел, что в этот раз она говорит правду. Но меня словно огрели дубиной. Я смотрел, как двигаются ее губы, я слышал ее голос и думал об одном: мириться с тем, что она говорит – невозможно, еще страшней. Господи, что же, все эти годы она спасала меня?
– Дура! – Я поднял к голове кулаки и держал их с таким видом, будто испытывал приступ боли. – Какая… дура!
Год назад, в одну из показательных наших поездок – ту приснопамятную, – в какую-то очередную горячую точку, она так и заявила мне:
– Тебе постоянно нужен спасатель.
Мы жили на авиабазе в специально оборудованном транспортном самолете. День выдался тяжелый, стояла жара, мы посетили четыре гарнизона, а при возвращении на аэродром один из вертолетов конвоя был обстрелян.
Я пил пиво. Не знаю, отчего так была возбуждена Юлия – наверное, из-за этого обстрела. Говорить приходилось вполголоса: через тонкую перегородку начинались апартаменты руководства.
– Что? – переспросил я ее.
– Ты знаешь, о чем я говорю.
– Понятия не имею.
– Ты очень легкомысленно ко всему относишься.
– К чему именно?
– Господи, неужели так трудно соблюдать регламент?
– Ах, конечно, – кивнул я. – Регламент.
Она поджала губы.
– Что?
– То самое – ответы на вопросы из зала ты получаешь за час до самого представления.
– Это не представление.
– А что?
– Работа.
– А это, – я похлопал себя ладонью по лбу, – не проигрыватель! Что ты мне предлагаешь?
– Говори тише.
– Что – читать по бумажке? Изображать колики в животе?
– Ты хорошо устроился.
– Что?
– Если остришь, значит, ты хорошо устроился.
– Прямо лучше некуда… – Я открыл входной люк и спустился по трапу на бетонку.
Над огромным, как вокзальная крыша, крылом самолета, мерцали звезды. Безупречной ниткой гирлянды по горизонту пролегли сигнальные огни взлетной полосы. Заглядевшись вдаль, я вздрогнул и был вынужден попятиться, когда из темноты на меня надвинулась черная, показавшаяся плоской, будто мишень, фигура часового с блеснувшим за спиной штыком.
– Закурить не будет?
Тотчас запахло гуталином, машинной смазкой и кислым бельем.
– Не курю.
Фигура удрученно вздохнула и поклацала чем-то железным.
Неподалеку от самолета стояла будка нашего эксклюзивного клозета. Дувший с той стороны ветер нес немыслимые ароматы яблочного дезодоранта.
– Так, выходит, это ты у нас космонавт? – спросил часовой.
Я не ответил.
Где-то за горизонтом прокатился тяжелый гром разрыва.
– А то – жена твоя?
– Кто?
– Красивая…
За горизонтом опять ударило.
– Что? – опомнился я.
– …Моя рядом с ней что лошадь. – С зевком и хрустом в суставах солдат потянул перед собой руки и вдруг замер: – Слушай, дернуть не хочешь?
– Чего?
– Держи.
Он сбросил мне на руки свой липкий тяжелый автомат и побежал к носу стоявшего неподалеку истребителя. Послышалось громыханье упавшей металлической крышки и тихая ругань. Плеснула и зажурчала жидкость.
Я поднес автомат к лицу и зачем-то понюхал его. На мгновенье мне показалось, что я сошел не с трапа самолета, а спрыгнул с плывущего корабля: тут, в двух шагах от моей постели, начиналась другая вселенная.
Хихикая, часовой прибежал обратно. В бережно отведенной руке у него была фляжка в облитом и еще сочившемся брезентовом чехле.
– Живем!
– Что это? – сказал я.
– Султыга.
– Что?
– Спирт с водой. Эмульсьон!
– А когда у тебя смена?
– К черту, – отмахнулся служивый. – В карты просрал.
Мы присели у слоноподобной стойки шасси.
– Ксанф, – неожиданно сказал часовой.
– Что?
– Зовут меня так. – Он загоготал. – Мамуля с папулей пошутили… Будем!
Мы выпили. «Эмульсьон» оказался на удивление чистым продуктом. На закуску Ксанф предложил огрызок сухаря. Я отказался – в самолете были бутерброды с ветчиной. Впрочем, через минуту я все-таки грыз сухарь. Ксанф рассказывал какую-то невероятную историю изнасилования. Я что-то возражал ему. Автомат лежал у меня на коленях. Потом Ксанф отодрал от автомата штык-нож и побежал в наш эксклюзивный клозет. Теперь было ясно, кто так щедро поливает там дезодорантом. Я еще подумал о Юлии: неужели всякий раз ей приходится идти мимо солдата?