Юлия замерла.

Я кивнул:

– Выходи.

Огромный, в кровавых потеках, лоскут белого пластика сплошь покрывал дальнюю стену холодильника.

– Ты отравился, – сказала Юлия. Из-за маски голос ее звучал приглушенно.

– Выходи, – повторил я.

Она выбралась наружу. Мокрые, в бурой слизистой крови, руки ее дрожали.

Разгадав мой взгляд, Юлия шмыгнула носом.

– Холодно…

Дыханье ее было тяжелым, лицо раскраснелось.

– Порядок наводишь… – сказал я.

Она посмотрела на меня в упор. Я приподнял руку. Пила, оставленная в воздухе, ткнулась в стену неподалеку от меня.

– Ромео, – сказал я. – Его повесили?

То бишь моя большая мысль была коротка: «След странгуляции».

– …И полковник – от кого ты прячешь его? От меня?

Юлия смотрела куда-то в сторону.

Я взял пилу и приложил ладонь к кожуху моторчика: горячо.

– Ладно. Зачем я-то тебе понадобился? Если ты думаешь, что я ничего не вижу… Но ведь это же прет со всех сторон.

– Хорошо, – сказала она. – Чего тебе?

– Ромео, – повторил я, – его повесили?

Она покачала головой.

– …так повесили?

Юлия вернулась в холодильник, к лоскуту окровавленного пластика у стены, и отодрала захрустевший уголок с краю. Я увидел заиндевевшее лицо солдата с простреленной щекой.

– И что?

– Не повесили, – ответила она, держась за оледенелые поручни.

– Это гвардеец, убитый полковником, – сказал я. – И что?

– Балбес, ей-богу… – Юлия выбралась из холодильника и стала разминать закоченевшие пальцы.

– И что же?

– Да разуй глаза! – воскликнула она. – Гвардеец!

– А кто же?

– Идиот!

– Ты в своем уме?

– Слава богу!

– Да ты в своем уме?!

Она вдруг заплакала.

Я приподнял маску и вытер губы.

Что же это получалось – в полковнике она уже отказывалась видеть полковника, а в солдате признавала Ромео?

На кислородном баллончике, притороченном к моему поясу, раздался звуковой сигнал, давление падало. Юлия тоже услышала его.

Я прикрыл дверцу холодильника.

– Кого же ты хоронила на Земле?

– Никого.

Она лгала. Я слишком хорошо помнил, какой она вернулась из той своей поездки, я слишком хорошо помнил, как просыпался по ночам от ее крика. Но я не мог понять другого – того, что заставляло ее лгать сейчас.

– Куда, в таком случае, ты ездила?

– Не твое дело.

– А как он оказался на корабле? Он что, военный?

– Да.

– Так как же?

– Он… тоже хотел лететь.

– Куда?

– Со мной.

– Так…

Посмотрев на пилу у себя в руках, я сунул ее в нишу над холодильником. Пила выскочила обратно, я снова принялся заталкивать ее и вдруг подумал, что не пойму ничего этого никогда, что существуют вещи, которых и не следует, не нужно – страшно – понимать. Это был какой-то предел. Не то чтобы у меня кончался кислород и я мог задохнуться, а нечто худшее. Белый шум, пустота.

– Ладно. – Я хотел идти из кухни, но возглас Юлии остановил меня:

– Да ты же сам все знаешь! Сам!

Стащив маску, она грозила ею мне. Волосы ее расплылись в воздухе, в глазах были слезы.

– …Зачем ты тогда рассказывал про то… про собаку в портфеле? Зачем?.. Ты же знаешь, что было!

– Ты что, – испугался я. – Какой портфель?

– Собака! – продолжала кричать она. – Портфель! Библия!

Какая-то ледяная, мертвящая тоска стала охватывать меня. Нет, я сразу понял, о чем речь, но притом испугался чуть не до смерти: этой истории с портфелем и сатанистами было с лишком семь лет.

– Они… они… – задыхаясь, говорила Юлия, – сначала… что это… после драки в ресторане… а потом соседка рассказала… после армии он плохо слышал, повредил перепонки в какой-то генераторной… поэтому и взял собаку… и вот… его в парке избили… когда он гулял, он не знал, зачем к нему эти скоты… улыбался, а они издевались над ним… и когда он очнулся… то есть его собака вылизывала… он увидел, что она слепая, ей… эти… выкололи глаза… И вот… он потом пришел из ветеринарки… и там, в гостиной, снял люстру, и… – Голос ее истончался, она снова плакала… Сидела у гроба? Конечно. Но только ее заставили сесть. Гроб стоял четвертый день, тела не бальзамировали – думали, она приедет раньше и сразу будут похороны, а из одного угла уже текло, так что пришлось подставить таз с землей. Даже люстру не повесили, и собака была там же, с заклеенными глазами, тыкалась в ноги. Потом всю панихиду вытолкали, а ее заставляли поглядеть на него, хотели снять крышку, но этого она бы уже не вынесла, и они знали, что не вынесла бы, и они говорили, что точно такой таз будет стоять под моим гробом и под гробом полковника, если она и впредь хочет заниматься своими штучками. Ее называли детдомовской дурой и ей смеялись в лицо – кому, она понимает, кому она смеет ставить условия?