Князь, приободрившись, решил напомнить о себе, не сильно сдерживая эмоции. К М.Д. Горчакову вернул присланного очередного соглядатая — графа Орлова-Денисова: «…любезный князь, вы присылали… узнать о взятии неприятелем Севастополя, которое вы полагали близким. Но событие это еще отдаленно. Отпускаю этого офицера обратно к вам, чтобы не задерживать его здесь по-пустому».{310}

Но тут же, как будто опомнившись, напоминает Горчакову, не стесняясь откровенного обмана, что в последние два дня к союзникам прибыли подкрепления в числе 10 тыс. человек, и пришедшей в Крым 12-й пехотной дивизии уже явно недостаточно. Трудно сказать, на что надеялся Меншиков. Россия, конечно, страна большая, и войск еще много. Можно их набить в Крым и создать численный перевес над неприятелем, чтобы, если и не предотвратить его зимовку в Крыму, то хотя бы удержать край за собой, но в этом случае «….давайте только побольше войска».{311}

Что нужно отметить, так это умение Меншикова изобразить ситуацию настолько умело, что теперь даже император успокоился. Наверное, это было то, что нужно главнокомандующему, понимавшему, что сейчас совсем не время для гнева, наказаний и прочих прелестей, которые могли обрушиться на его голову, узнай император всю правду. В принципе, царь ее узнал, но только дозировано и постепенно. Но хитрый и умный князь избавил себя от его вмешательства в руководство армией.

Отныне, судя по тексту реляций, Альма — совсем не поражение, а всего лишь часть более масштабного сражения, и закончилось оно под стенами Севастополя у Северного укрепления отражением врагов с последующим заманиванием их в подготовленную западню. То есть, конкретное место события как бы распределилось на большее пространство и, соответственно, на большее время. Меншиков в ударе: мало того, что французы, отражены и отступили от города, но и союзники, бросив все, погрузились на корабли и отплыли от берегов Крыма, правда, потом все-таки решили вернуться, высадившись в Балаклаве.

Меншиков старался быть настолько убедительным, что царь даже засомневался — уж больно складно все получалось: «…непонятна скорость, с которою французские войска сели опять на суда и вновь высадились с южной стороны».{312}

Князь остался верен своему принципу: все, что не подтверждено документами, всегда можно опровергнуть. Первые, отправленные им, новости в резиденцию Николая I похожи скорее на слухи, нежели донесения облаченного властью военачальника. Император удивился: «…Сегодня утром прибыл, наконец, флигель-адъютант Альбединский, посланный князем более со словесными, чем с письменными донесениями», но, в целом, одобрил: «Слава Богу, что мудреное и отважное это движение, но спасительное для отряда, который, признаюсь, считал я потерянным, могло столь неожиданно благополучно свершиться».{313}

Император верит, он счастлив и 20 сентября пишет Паскевичу, что враг «…пострадал сильно от нашей картечи».{314}

Меншиков в очередной раз заверяет его, что вот-вот сам атакует союзников, тем более, что к нему уже прибывает подкрепление. Царь опять верит: «…движение это спасло отряд и дало Меншикову восстановить дела, став на своих сообщениях — на пути подкреплений, к нему следующих, и в левом фланге, и угрожая тылу неприятелю».{315}

Правда вскоре намекает, что слова словами, но и журнал боевых действий неплохо было бы тоже прислать, а если его некому вести у князя в штабе, то «…Шеншин пишет хорошо, Левашёв тоже, поручи это кому-либо из них, но оно мне необходимо».{316}

Поручает князь Шеншину. Тот, «…разъезжал между Севастополем и Симферополем… много раз бывал под неприятельскими выстрелами. Оба раза докладывал он Государю о своих наблюдениях, и не скрывал истины».{317}

Все правильно, именно в этот период любая, самая правдивая информация, тем более от слывшего редкостным по порядочности флигель-адъютанта Шеншина, только на пользу Меншикову: теперь он управляет ситуацией на полуострове.

Вообще же, все что касается информации, направляемой из Крыма в столицу, напоминает хорошо срежиссированный спектакль. По известному выражению известного русского публициста и бывшего военного корреспондента Г.К. Градовского (Гамма): «В Крымскую войну было уже очень тяжело и безгласно. Сам Государь Николай Павлович был мало осведомлен, что делалось в Крыму. О высадке неприятеля, об Альминском сражении, о понесенном нами поражении и причинах его Государь узнал из иностранных газет…».{318}

Но, запутывая одновременно противников и собственного императора, Меншиков сделал то, что должен был сделать: увел армию на перегруппирование и спас Севастополь.

Николай I оценил маневр, видя, что положение вроде бы меняется в пользу его армии. И недалёк час, когда неприятель будет славными русскими штыками сброшен в море, и кара Божия свершится. Он пишет Паскевичу уже, кажется, почти не скрывая гордости: «Это делает честь Меншикову, да и честь войску, которое после неудачного дела, столь мудреное движение совершило в примерном порядке. Меншиков для обороны Севастополя принял все зависящие меры, и надеюсь на милость Божию, дней десять могут продержаться и драться отчаянно с помощью флота, с которого 9000 человек, под начальством самого Корнилова, обороняют Северное укрепление, сторону самую слабую. Меншиков надеется по присоединении следующих подкреплений, часть коих уже к нему прибыла, ежели неприятель начнет атаку Севастополя, — сам атаковать их левый фланг и тыл».{319}