Шрифт:
Или, вспоминается ещё один случай, о котором мне поведала сестра, учившаяся на два курса выше меня.
Как то, на очередной поточной лекции, Сааков решил задержать своих слушателей, дав им своеобразное задание: каждый обязан был выразить в стихотворной форме своё отношение к нему.
Всем поскорей хотелось выскочить из академических стен на волю, а потому, многие, в юмористической и плаксивой форме стали сочинять банальные строчки, не блещущие оригинальностью и похожие друг на друга. Что-то вроде:
«Милый дедушка Сааков,
Мы вас любим всей душой.
Пожалейте нас, студентов,
Отпустите всех домой!»
И только одна студентка, возмущённая выходкой преподавателя, написала:
«Ещё ни один из великих людей не писал по прихоти какого-то самодура. Я же, не стану делать, тем более, что не принадлежу к их числу…»
И поставила свою подпись.
Через пару дней, на очередном занятии по истории, Вячеслава Григорьевича было не узнать: от переполнявшего его гнева, он не находил себе места, метая громы и молнии из под нахмуренных густых бровей. Его длинный с заметной горбинкой нос ещё более стал похож на хищный клюв орла, готового в любую секунду растерзать свою наглую жертву.
– Нет, я ничего не сделаю этому человеку, – процедил он сквозь зубы, огласив на всю аудиторию эту записку, не называя, при этом, автора – более того, он вправе выбрать другого преподавателя для сдачи экзамена. Но, такой… такого… – он с трудом подбирал слова – мне ещё никто не смел!
По окончании семестра, эта самая девушка придёт на экзамен именно к нему и, благополучно сдав экзамен, получит «хер». Просто, «отл» он почти не ставил никому.
К числу же недостатков (а в советскую эпоху, иначе, чем недостатками это было трудно назвать), можно отнести его неравнодушие к хорошему армянскому коньяку и к красивым и умным девушкам.
Сам я, являясь далеко не ангелом, бывало, частенько захаживал к своему однокурснику в общежитие, где вовсю бурлила настоящая студенческая жизнь. А потому, несколько раз, и мне доводилось сталкиваться с любвеобильным преподавателем, чуть ли не лоб в лоб, в темных и длинных коридорах институтского городка. Не сложно догадаться о том, какие лекции там читал наш любимый «историк», но то, что не о Ленине и не о съездах РСДРП, могу ручаться почти стопроцентно.
В одно прекрасное весеннее утро, выйдя на балкон, я нежно потянулся, разминая на солнышке свои косточки и вдруг чуть не обомлел: прямо напротив меня, в соседнем корпусе, на таком же самом балкончике я увидел своего преподавателя, мило и по-хозяйски, подметающего мусор, и тихо мурлыкавшего что-то себе под нос. Из всей одежды на нем были лишь черные сатиновые трусы.
«Ничто человеческое мне не чуждо», почему-то, пронеслось в моей голове. Неожиданно наши взгляды встретились, и я не нашёл ничего лучшего, как поздороваться с ним, кивнув учителю головой. На что он, высоко подняв над головой веник, торжественно помахал им. «Смог»– вновь, про себя, подвёл я резюме, вспомнив английский анекдот.
А ещё через пару дней, я сидел прямо напротив Саакова, за первым столом, и, внимательно слушая его, пытался вникнуть в сложные перипетии истории, мучительно размышляя о передрягах, в которые влезли большевики. По окончании лекции, Вячеслав Григорьевич стал вызывать студентов к доске, дабы проверить, как было усвоено предыдущее занятие. В числе прочих, он назвал и мою фамилию.
– Я не готов – пришлось сознаться мне.
Сааков собрал в один грозный пучок свои мохнатые брови и, пристально глядя мне в глаза, строго спросил:
– Гулял?!
– Да… – выдавил я с трудом, низко опустив глаза в пол.
– Та-ак, понятно – протянул он – что ж, давайте свою зачётку, молодой человек.
Мне не оставалось ничего другого, как протянуть ему свою студенческую книжицу.
Когда же, по окончании пары, я раскрыл её, моему взору предстал знакомый «китайский иероглиф» – «хер». Странно, но я почему-то, даже не очень был удивлён…
Мне известен диалог, состоявшийся между Сааковым и одним из моих приятелей, во время сдачи одной из сессий:
– Как дела?
– Хорошо.
– Как родители?
– Хорошо.
– Ну, тогда и тебе «хорошо», давай зачётку…
Нетрудно догадаться, как относилось к нему подавляющее число учащихся.
Впрочем, и недругов у него хватало. Особенно из числа завистливых коллег и так называемых «дельцов от науки», которые в отличие от талантливого коллеги, строили свою карьеру не головой, а деньгами и тесными связями. Из числа последних, немало таких, кого принято было считать «национальными кадрами», подающими надежду, что, собственно, соответствовало идеологическим установкам тогдашнего режима. Это позволяло, заявить о себе на мировой политической сцене, как о гуманном государстве, заботящемся о процветании народа, позволяя раскрыть богатый внутренний потенциал, заложенный в человеке.
Помнится, одно время, в институте оказалось вакантным место не то декана, не то – заведующего кафедрой. Ни у кого не было сомнений относительно предполагаемой кандидатуры: все прочили на эту должность Саакова. Однако, один из бездарных преподавателей из числа «местных кадров», задался целью, во что бы то ни стало, заполучить это тёпленькое местечко. Но – как?
Прекрасно отдавая себе отчёт в том, что умом такого крепкого противника не одолеть, этот хваткий пройдоха решил прибегнуть к известному проверенному методу, имевшемуся, во все времена, в арсенале завистливых людишек, а именно, к хитрости и коварству.