Для меня это стало очевидным, едва я вышел из подъезда, оставив чуть живого Костю наедине с его судьбой.

Вышел, осмотрелся, поднял глаза — и все понял.

Стена огня на юго-западе (там полыхал частный сектор) уже не была основным ориентиром в ночном небе. Во-первых, помимо нее в городе наблюдалось не меньше дюжины очагов возгорания, но многие из них уже были нейтрализованы силами местных жителей. С моста (сейчас он был скрыт за пятиэтажками, но я хорошо держал направление) продолжали запускать ракеты: там все еще шел бой за монастырь. Но помимо пожаров и взрывов в небе был и другой свет. Совершенно иной природы. Хорошо мне знакомой и оттого внушающей некоторый трепет. Так уж вышло, что эти товарищи с некоторых пор стали ассоциироваться у меня со спасением. Из-под облачного покрова на задымленную землю падали длинные снопы ослепительного ярко-белого света. Они шарили по улицам и переулкам, пересекались и снова расходились, словно их хозяева искали затерявшуюся среди домов пропажу. Бьющий по ушам шум многолопастных винтов подтвердил верность моей догадки.

Над Младовым кружились вертолеты.

— Вот и подмога, — сам себе сказал я, поплотнее запахнув издырявленную куртку. — Ура, ура. Но это не повод расслабляться. Следующая остановка — Телига Хаус.

Тут мне на глаза попалось растекшееся по асфальту пятно заледеневшей крови — и стало сразу не до шуток.

Дверь в квартиру Елены и Яны — ту самую, что в течение целого месяца служила предметом жаркого судебного спора — выглядела нетронутой. Я постучался — нет ответа. Тогда я позвал вслух, несколько раз громко назвал свое имя. Эффект тот же. И лишь выйдя обратно на улицу, заметил, что стекло в кухне вынесено вместе с рамой. Все понятно…

Однако внутри оказалось совершенно пусто. И чисто. Ни беспорядка, ни следов борьбы — одно лишь только разбитое окно. Похоже, в момент нападения хозяйки просто не было дома. Но где же она тогда?

Город словно окончательно вымер. Если поначалу я еще как-то пытался укрываться за стенами домов, выглядывал и осматривался перед тем, как продвинуться вперед, то постепенно все это стало казаться мне лишним, ненужным. Всюду следы недавнего «веселья», но только следы. Несколько раз встреченные местные не в счет — они сами при виде вооруженного человека тут же бросались наутек. Однажды, впрочем, за мной погнался какой-то мужик с топором — пришлось удирать. Но громобоев здесь не было. Значит, нужно спешить к школе, сделать все возможное для освобождения заложников. А там помимо вертолетов подтянутся и наземные силы, вот тогда мы и покажем этим козлам, почем фунт…

— Ложись, дубина!

Когда в обстановке уличной войны тебе кричат «Ложись!», первое, что ты должен сделать — это лечь. Да не просто лечь, а броситься на землю, словно это и не земля вовсе, а прохладная водная гладь, а ты сам — изнывающий от жары и жажды путник. Все домыслы, споры и рассуждения — на потом, сначала бросок. Медлить… Ну, только в том случае, если совсем уж надоела бренная жизнь.

Я прекрасно осознавал все выше сказанное, у меня даже имелся кое-какой опыт, который за сегодняшний вечер успел ощутимо подрасти. Но только я все равно промедлил. Совсем чуть-чуть, но и этого хватило: правый бок тут же ожгло чем-то очень горячим.

— Ох… — вырвался из груди протяжный полувздох-полувсхлип.

Затрещали новые выстрелы, что-то свистнуло над головой: раз, другой. Но я уже распластался на грязном асфальте.

— Башку, башку прячь! — тут же закричали мне, и я послушался. В двух шага от меня стояла машина с пробитыми колесами. Не обращая внимания на боль, я закатился за нее и только потом осмотрелся. Стреляли через узкий промежуток меж двух старых четырехэтажек, сразу за которыми начиналась огороженная низким сетчатым забором территория школы. Видимо, с крыши одиночный кемпер пальнул. Да, как бы тихо сейчас не было, подходить столь близко к месту, где гарантированно сидит враг, было на редкость глупой затеей. Не все же громобои поголовно экипированы кастетами и рогатками… Есть у них и такие вот дальнобойные штуки. Мысленно отругав себя за несовместимый с жизнью идиотизм, я громко спросил в пустоту — совсем как недавно вопрошал несчастный Костя:

— Кто здесь?

Ответом мне был невеселый смех:

— Дедушка Мороз.

Захрустел снег, и вдруг непонятно откуда рядом со мной возник молодой парень в полной военной экипировке. Только без погон. Я сначала решил, что он военный и есть, но круглое простоватое лицо и заметно выпирающее из-под камуфляжа пивное брюшко отмели эту гипотезу.

— Живой, братан? Куда попали? Блин, чел, да ты весь в кровище!

Я осторожно потрогал бок. Болит.

— Это не моя в основном. Помогал тут одному пострадавшему… Пытался помочь.

— Сейчас посмотрим… Покажи? — он оперативно обшмонал меня на предмет опасности (забрал пистолет), бросил быстрый взгляд на рану, затем коротко махнул кому-то рукой. — И угораздило же тебя сюда забраться, брателло. Ты не громобой случайно?

— А что, похож? — в тон ему ответил я.

— Вроде, нет, — пузатый скептически скривил лицо. — Громобои по одному не ходят, минимум по двое. И в масках. Если можешь двигаться, давай назад, вон за ту помойку. Здесь опасно торчать, они иногда сверху пуляют.

Двигаться я мог.

— Что здесь происходит? — спросил я пять минут спустя, когда, укрывшись за массивной бетонной плитой, мы занялись моей раной.

— Позиционная война, — вояка извлек из сумки антисептик и бинты. — Давай заголяйся.

— С кем воюете? — я послушно задрал куртку и свитер, после чего зажмурился. Ну не люблю я на раны смотреть. Тем более, на свои. Если там что-то страшное, мне скажут, а нет — так и незачем пялиться.

Пузатый меж тем ответил:

— С громобоями, с кем же еще нам воевать. Они в школе засели. — далее последовал удивленно-одобрительный «фюить». — Да ты лаки, братан. Вскользь прошло, по коже. Не дырка даже, а так, ранка. Сейчас стрептоцидом присыплю.