Капитан отбросил папку, закурил, хмурясь лицом.

— А теперь, дорогой мой, приплыл окончательно. Вчерашний случай перебил все твои былые шалости. Чистая уголовщина! «Хулиганка», статья двести шестая, часть вторая! От трёх до семи. Тебе счас сколько? Семнадцать? До совершеннолетия перекантуешься на «малолетке», а после кинут тебя во «взросляк», на настоящую зону. И пойдёшь по первой ходке баланду хлебать. А там друг ситный… Всё не по-детски. Твой родной детприёмник раем покажется.

— Они первыми начали. — Глухо пробурчал Головной.

— Да?! — Удивился капитан. — А вот они утверждают обратное. Приставал, требовал закурить. После отказа выбил зубы Егорову, вывихнул кисть Мещерекову. У обоих, кстати, расквашенные морды страх божий… А у тебя ни одной ссадины. Рубашка вон только порвата, а? — Что-то ты не похож на жертву!

— А, по-вашему, надо, чтобы меня забили до смерти? Тогда наверно точно буду жертва. В морге на столе и с биркой на ногах…

— Ладно, не умничай! — перебил капитан. — Если по делу есть что… В показаниях укажешь! Лучше скажи, свидетели драки были?

— Там ларёчница в киоске сидела…

— А-а-а! — Махнул рукой капитан. — Беседовали с ней. Для неё вы все на одно лицо: бродяги! Кричит, что пили вместе, повздорили. Стали драться, разбили ей стекло. Вот и все её показания.

— Там ещё Семёныч был. Это с него всё началось. Я ему нечаянно бутылки поколол. А те как вроде врубились… Давай, говорят, плати! Ну, и слово за слово…

— Да? Никаких Семёнычей наряд не обнаружил. Хорошо! Пиши всё подробно! Вот тебе бумага, вот ручка! А Семёныча постараемся найти.

Капитан пододвинул к нему чистый листый бумаги и шариковую авторучку, вдруг наткнулся на взгляд Олега.

— Что?

— Иголку с ниткой дадите? Рубашку зашить.

— Дадим, дадим! Давай, пиши! Хотя… Подожди… — Он задумчиво уставился на Головного, как-то по новому его оглядывая. После затяжной паузы спросил:

— Сколько ты сказал, тебе лет? Семнадцать? М-да-а… Малёхо не кондиция. Хотя…

Капитан вдруг резко встал из-за стола.

— Вот что, Головной! Тебя сейчас отведут… В отдельную камеру. Отдохни, обмозгуй своё положение, а завтра… Завтра мне всё и напишешь.

Олег не смотря на усталость, долго не мог уснуть. Будущее теперь рисовалось определённо. В серых тонах, с вышками, в заколючном мареве.

На следующий день капитан сиял как свежевыкрашенный забор. Даже форма на нём сидела ладно, в унисон его настроению.

— Садись, Головной садись! — Улыбаясь в тридцать два зуба, гаркнул он. — А лучше не садись, а присаживайся, как говорят наши подопечные.

Капитан зычно рассмеялся своей хохме, потом продолжил:

— Сидеть тебе вряд ли придётся, а вот ходить строем скоро пригодится.

— Семёныча нашли?

— Да какой Семёныч! Слушай меня! Я тут долго чесал репу, потом решился. Связался с горвоенкоматом. Так, мол, и так говорю: у меня парнишка влетел в криминал, сопля ещё, сажать уж больно не хочется. Зачем, говорю, пацану ломать жизнь? Может, заберёте его в ряды Вооружённых Сил? Там спрашивают, сколько парню годочков? Я сразу стух, отвечаю, ещё семнадцать, но не за горами восемнадцать. А те — берём стопудово! Представляешь?! У них недобор!

Капитан вновь рассмеялся, словно сам уходил в армию вместо тюрьмы.

— Ну, ты рад, нет?! А то гляжу, мордашка растерянная… Очумел от счастья?

Природное упрямство Головного и тут зачесалось на языке.

— А может, я не хочу?

Капитан сник лицом, перестал смеяться, сел за стол, и тут же закурил.

— А у тебя, дорогой мой, нет выбора! Либо клифтом нары обтирать, либо два года отдать честно Родине! Армия, заметь, все грехи твои спишет. Вернёшься — чистый лист. Все дороги открыты, можешь даже к нам, в милицию. Если захочешь… А после зоны ты кто? Ну, кто ты после зоны?! Куда б не сунулся, везде на тебя будут смотреть как на «бывшего». И-ех, Головной, Головной… Другой бы руки мне целовал, а ты…

— Спасибо, товарищ капитан. — наконец поблагодарил Олег.

В военкомате отправляли последних. Стоял конец июля, а с ним заканчивался военный призыв. Очень быстро всех распинали по командам, рассовали по «Икарусам» и отправили прямым рейсом до Иркутска, чтобы там, на общем призывном пункте «продать товар покупателю».

Иркутский сборный пункт напоминал собой муравейник из орущих, галдящих и снующих призывников. Молодёжь разбилась по этнически-земляческим группам и кучковалась, именно таким образом. Олег, без претензий, пристал к группе молодых людей, скромно одетых, как и он, прибывших с ним из родного города. Их дважды в день водили в столовую, а один раз, даже в баню. Иногда, чтобы молодёжь не маялась от безделья, прапорщики подпрягали на хозработы. Но Олегов веник всегда валялся в стороне, а сам он на завалинке покуривал с новыми знакомыми. К глубокому разочарованию Олега, он не попал в списки десантной команды, и с завистью смотрел, как уводят двадцать отборных парней офицеры с голубыми петлицами. Он не попал даже, когда «покупали» ребят для танковых частей. Дело Головного было изрыто особыми пометками, и кто-то из ребят заметил, что таким как он, светит только стройбат. Надежда на «элиту» тут же утухла. Олег вдруг явственно понял, что так оно и будет. Разом рухнули честолюбивые мысли. Настроение тут же упало до нулевой отметки. Подметать плац или копать траншеи, для амбициозного парня было верхом унижения.