Нет. Я знал это своим сердцем.

Продолжайте свой рассказ о вашем сне с Яворой.

Мама очень стыдится меня, поэтому все зеркала на улицах спрятаны. Не только на улицах, а вообще в городе, она сделала так, чтобы даже в витринах я не мог себя увидеть, потому что я пришел бы в ужас от своего уродства. А мать есть мать, и она хочет уберечь меня от этого зрелища. Но я знаю, какой я. Где-то я себя уже видел, не знаю — где, но видел. Вся нижняя часть моего лица похожа на свиное рыло, морду, я весь покрыт шерстью, а глаза большие, круглые и смотрят в разные стороны, лба почти нет, и уши тоже как у свиньи.

Продолжайте.

Ну вот, мама ведет меня за руку по улице. Я наклонил голову вниз, но все равно моя морда видна, она торчит, я не могу закрыть ее шарфом.

Это вы уже говорили. Продолжайте.

И тогда я вижу Явору. Я вырываю свою руку из маминой, бегу, Явора присела, раскрыв свои руки мне навстречу, я бросаюсь ей на шею и начинаю целовать.

Мордой?

Да, но морда уже как-то неважна, я целую Явору, а она кружит меня за руки и говорит: пойдем, сейчас я покажу тебе что-то, я покажу тебе одну стену, она вся из зеркала, но я начинаю вырываться, я не хочу туда, но она смеется, и я иду за ней, мы входим в какой-то магазин, там металлические лестницы ведут вверх и вниз, и вижу себя в зеркале — вижу, как я стою рядом с Яворой, такой, как я сейчас, наяву, только косоглазие мое осталось, но его почти не видно под очками, я вижу себя — высокого, в бейсболке, в моих геймерских штанах. Вижу себя в реальности, а рядом Явора, смеется, как только она и умела смеяться.

Как?

Заразительно. Искренне. А знаете, когда я смотрел на Явору, мое косоглазие исчезало.

Неужели?

Правда-правда. Мои глаза сходились вместе. Так и держались, даже без очков. Мы в классе постоянно показывали этот фокус, вначале никто не верил, а потом все приходили на меня посмотреть.

Прелюбопытный факт.

Именно поэтому я и делюсь им с вами. Вы же просили рассказать вам всё, что вспомню. Даже самую мелочь.

А снилось вам что-то, о чем Явора вам говорила?

Да.

И что именно?

На свете так много любви.

Так много любви.

Так много любви везде, в каждом человеке. Излишки любви. Иногда излишки света. Излишки влюбленности. Так много восторженности в …

Да, достаточно, достаточно. А еще что-нибудь? Она не рассказывала вам о себе, о своей жизни?

Рассказывала. Она снимала квартиру, у нее приятель, только что окончила университет, всегда ходила в джинсах, любила черешню, иногда подбирала свои волосы в лошадиный хвост, и тогда весь ее лоб открывался.

Достаточно. Вы свободны.

Его первым впечатлением от этого мира было чувство одиночества, неприкаянности и беды. Ему было всего восемь месяцев, когда его мать, ей самой только что исполнилось восемнадцать, отдала его в недельные ясли. Какая-то женщина в белом халате взяла его на руки, в этом возрасте он различал людей в основном по их запахам, от женщины пахло кухней и потом, было липко и невыносимо, его мать побыла с ними совсем немножко, сама еще ребенок, поговорила о чем-то с женщиной, Николу всегда завораживал голос его матери, он купался в нем, его мать-ребенок внезапно поцеловала его и быстро вышла, и эта внезапность и неожиданность ее исчезновения заставили его закричать изо всех сил, он начал так метаться и вырываться из рук Жени, что она чуть не уронила его, таким сильным и крепким был этот восьмимесячный малыш, он визжал что есть мочи, тянул руки к дверям, дергал Женю за волосы, бил по лицу кулачками, наконец, она положила его на пол, и он пополз к дверям, которые уже закрылись, потом сел и начал плакать еще громче, весь красный, прямо фиолетовый, уже обмочившись от натуги, этот ребенок не плакал, а кричал, как большой, и метался, кухарка Женя снова хотела взять его на руки, чтобы отнести к воспитательницам, но было невозможно это сделать, такой крепкий, огромный ребенок, не ребенок, а прямо бычок, он так сильно размахивал руками и ногами, так неистово кричал, что чуть не лопался в ее руках, а его мать-ребенок стояла за дверью, согнувшись пополам от внезапной боли в желудке и царапая свое лицо, она не могла больше выносить этот плач, плач своего ребенка, но не могла и взять его домой, потому что ей нужно было заканчивать гимназию, сдавать экзамены в частной школе, начинать сниматься, ходить на ревю, прекратить, наконец, отказываться от всех ангажементов из-за сына, а помочь ей некому — родители выгнали из дома, сказав, чтобы выбирала — Орльо или они, и она выбрала Орльо, и тогда ее мать, учительница математики, сказала: с этого момента ты для нас, меня и твоего отца, больше не существуешь. Они не пришли на свадьбу, не пришли и в роддом, хотя она им позвонила и сказала: мама, у вас внук, мать замолчала, телефон щелкнул, алло! мама, у вас внук! И после краткого молчания учительница повесила трубку, а Албена подумала про себя спустя всего два часа после родов: ну и вы для меня больше не существуете! Вообще вас нет! вы умерли! Умерли! Орел приехал за ними в роддом на машине после грандиозной попойки, которую он устроил для своих приятелей по случаю рождения сына, из-за Николы, но более всего — из-за Албены, Албены, которая так внезапно стала его супругой и матерью его ребенка, из-за длинноногой, изумительной Албены, которая всех покоряла и сводила с ума, топмодель, манекенщица, которую уже приглашали и за границу, сейчас все, что он делал, обрело смысл, он все это делал для них, для Албены и малыша, его бизнес был не совсем законным, случались и довольно неприятные ситуации, ему приходилось делать кое-что, что совсем ему не нравилось, но было не до выбора — такая игра, и она становилась все грубее, но зато дела его шли в гору, Орел платил нужным людям, и приятели уважали его и считались с его мнением, он пользовался гораздо большей свободой, чем другие, что, конечно же, раздражало их, но он, Орел, и работал больше всех, делал самую грязную работу и справлялся блестяще, никогда никаких проколов, его считали очень осторожным, строгим, справедливым и очень находчивым, при этом он не шиковал, как другие, не стал сразу же строить себе дом под Софией, с бассейном, не стал покупать джип, не выставлял на всеобщее обозрение свой достаток, не навешивал на себя золотые цепи, как другие, и приятели оценили все это, ему поручали самые трудные и секретные операции, он стал незаменимым в самых щекотливых делах, проявляя при этом хладнокровие змеи и молниеносную реакцию, и приятели говорили в своем кругу: какая удача! Нам здорово повезло с этим парнем! вот бы все остальные были такие же крутые, но нет, остальные были просто мусор, жадные и злые, а главное — глупые, в этом проблема Болгарии, здесь все жадные и глупые

так любили потолковать между собой приятели, и все как один пришли к нему отметить рождение Николы, все радовались за Орела и его семью, вот и его Албена оказалась нормальной бабой, Орел как-то хвастался: моя жена ни о чем меня не спрашивает, не расспрашивает, знает только то, что я сам ей скажу, и приятели, переглянувшись, снова высказали ему свою белую зависть из-за Албены: редко человеку повезет встретить такую женщину, ведь все они, до одной, просто дуры, наверное, поэтому их семьи так часто распадались, потому что приятелям Орела вовсе не нравилось, когда жены лезли в их дела с расспросами, да и дети тоже, пока не подросли, им и не нужно ничего знать, а вот если потом будут, дай Бог, живы и здоровы и можно будет всерьез рассчитывать на них, вот тогда их стоит подключать к бизнесу, но чаще всего детей просто отправляли учиться за границу, а там пусть возвращаются и делают, что хотят, так что твой сын, сын твой пусть будет похож на тебя, говорили они, хлопая Орела по плечам, и чокались за его здоровье.

Сейчас малыш сидел на полу, он не мог смириться с отсутствием своей матери, смириться со своей судьбой, но Жене все же удалось снова взять его на руки, она прошла с ним через какие-то комнаты, в которых пахло еще отвратительнее и было темно, и в конце концов положила его в какую-то кроватку, всю в решетках, металлическую, но не его, эта была твердой и холодной, пахло чистотой, но совсем не так, как пахли чистые простыни дома, он был заброшен в эти чужие, неродные запахи и хотел убежать, но решетки не пускали, и тогда, цепляясь за них, он встал на ножки и начал трясти кровать, которая была на колесиках, он тряс ее так яростно, что кроватка, оттолкнувшись от стены, выехала на середину комнаты, он не знал, как ему позвать свою мать, еще не знал этого слова, а плакал о ней так, как не плакал бы перед лицом смертельной опасности, плакал так, как никогда в своей жизни не станет плакать о ком-то другом, даже о себе. В его горле возникала какая-то боль, он не мог перевести дух, в глазах щипало, голос прерывался, но плач постепенно затихал, становился спорадическим, всхлипы звучали все реже и реже. Отпустив металлическую решетку, Никола сел в кроватке, все тело болело от долгого плача, в горле ощущалось жжение, режущая боль, и тогда он понял — он остался один, один навсегда, осознал это в восьмимесячном возрасте, не зная вообще таких слов, как «мать», «одиночество», «боль», он уже не сидел, а лег на бок, захватив в рот большой палец, и сосал его, потому что всегда так засыпал еще дома, это напоминало ему о матери, мама оставила его чужой женщине и ушла, содрав с него кожу, оставила ободранного, беспомощного, одного в этих яслях, одного в целой вселенной, совсем-совсем одного, а ведь он еще не был знаком с этим миром, не понимал его, не знал даже его слов. Густой мрак заброшенности, одиночества и безмолвия становился столь густым, что его можно было резать ножом, и этим же ножом кто-то неведомый отрезал половину его сердца в этот его первый день в яслях, когда он сосал свой палец, еще сохранявший запах матери, когда мечтал, как она вот-вот появится, возьмет на руки и заберет с собой, а он притихнет у нее на груди и заснет по-настоящему, как обычно, кто-то сумел в эти несколько минут вырезать половину его сердца и забросить в бесконечность — в эти несколько минут, когда он еще вздрагивал от постепенно затихающих всхлипов, в эти несколько минут, пока он сосал свой палец и засыпал, безжалостно, зверски разодранный на куски.

Потом, конечно же, он привык к яслям и стал любимчиком у Жени, она чудесно готовила и кормила его, а когда он стал ходить, то целыми днями пропадал на кухне, она сажала его на стол и начинала рассказывать, ну вот, а сейчас порежем лук, потом добавим чесночку, немного помидорчиков, их надо натереть на терке, время от времени она целовала его, щекотала шейку, давала перышко лука или кусочек помидора, и не было на свете ничего вкуснее, он любил запах Жени и запах ее стряпни, ну сущий ангел, говорила Женя другим женщинам на кухне, гляньте только, настоящий ангел с этими кудряшками, этими зелеными глазами, а какой умница, а как уже говорит, и Женя снова, не сдержавшись, начинала его тискать, вертеть и так и сяк, целовала везде, и пяточки тоже, и это ему нравилось больше всего, но всё — в тайне от воспитательниц, в тайне от персонала и других детей, это была их тайна, никто не должен был видеть их, потому что, убеждали воспитательницы Женю, очень вредно так много целовать и ласкать детей, во-первых, ребенок вырастет ужасно избалованным, а во-вторых, другие дети почувствуют себя обойденными вниманием, а для ребенка нет ничего страшнее, чем почувствовать, что им пренебрегают, тогда, утверждали воспитательницы, дети вырастают с серьезными комплексами, которые не поддаются лечению, такой недоласканный ребенок растет в полной уверенности, что никто его не любит, что он слаб, вообще ничтожество, что никто не может его ни любить, ни уважать, такие недолюбленные дети в пубертатный период становятся агрессивными, начинают буйствовать и употреблять наркотики, хулиганить, пить, совершать преступления, в сущности, как свидетельствует статистика, все убийцы и воры, которые нас окружают, в детстве были лишены внимания и любви, росли без настоящей заботы, без любящих родителей, без матерей, бабушек и дедушек, поэтому, говорили воспитательницы Жене, она должна быть поосторожнее со своей исключительной привязанностью к Николе, чтобы не разбаловать его и не превратить других детей из их яслей в преступников.